Ладони закрывают лицо сами собой.
Перед глазами всё равно подвал.
Не весь. Кусками. Светлая полоса из-под двери. Чужие ботинки. Чья-то рука с часами. Доказательство того, что Баратов не просто пугает.
Желудок снова скручивает. Приходится глубоко вдохнуть, потом еще раз.
Взгляд поднимается к зеркалу.
Из него смотрит кто-то чужой. Лицо бледное, на щеке грязный след, под глазами серые тени, волосы сбились в мокрые пряди. В отражении больше нет ничего от девушки, которая еще вчера думала про фотографии, светские скандалы и шанс пробиться повыше.
Пальцы сами тянутся к щеке. На коже остается грязный след.
Вот тогда я наконец включаю воду.
Сначала просто стою под душем. Горячая вода бьёт по плечам, стекает по спине, по груди, по животу. Пар быстро заполняет тесное пространство, прячет зеркало, стирает отражение. Хорошо. Не хочу смотреть на себя.
Потом этого становится мало.
Мочалка царапает кожу. Гель пенится слишком сильно. Ладони скользят по рукам, шее, животу с почти злым усердием. Стереть. Смыть. Запах подвала. Чужой взгляд. Его голос. Свой страх. Тяну себя по коже так, будто под ней сидит всё это, и если постараться сильнее, оно сойдет вместе с мылом.
Через несколько минут кожа уже горит от горячей воды, а внутри всё то же самое. Холодно. Грязно. Страшно.
Приходится выключить душ просто потому, что сил больше нет.
Полотенце цепляется за влажное тело, одежда натягивается обратно — та же самая, мятая, чужая на ощупь. Волосы сырые, пальцы дрожат, пока я застегиваю пуговицы. Возвращаться в комнату не хочется. Там он. И это, как ни странно, пугает уже не меньше, чем мысль о Баратове.
Но оставаться в ванной вечно не получится.
Дверь открывается медленно.
Полутемная гостиная встречает тишиной. Ржавый на диване. Развалился так, будто находится не в эпицентре чужого кошмара, а у себя в обычный вечер. Одна рука лежит на спинке, в другой стакан с янтарной жидкостью. Взгляд скользит по мне без спешки. От мокрых волос — к лицу, к тонкой ткани прилипшей блузки, к босым ступням.
Ни удивления. Ни жалости.
Только внимание.
— Иди сюда, — говорит он спокойно.
Голова качается сама собой.
В горле уже стоит ком, и это злит. Не хочу плакать перед ним. Не хочу вообще ничего ему показывать.
— Ты не понимаешь, — выдавливаю хрипло. — Он убил человека.
Ржавый молчит секунду.
Потом ставит стакан на столик рядом.
— Знаю.
От этого слова внутри что-то ломается окончательно.
Я смотрю на него, не сразу веря.
— Что?
— Знаю, — повторяет он ровно.
Ни попытки успокоить. Ни фальшивого «тебе показалось». Ни одной спасительной глупости, за которую можно было бы зацепиться.