Я бы предпочла, чтобы он струсил. Чтобы продолжил играть для сына, для Веснушки, для родственников, для семьи роль приличного семьянина. Тогда и мне было бы жить намного проще.
— Бесстыжая шлюха, — цедит Настя.
На последнем слове повышает голос. С истеричным смешком отступает от меня и кричит во весь двор:
— Шлюха!
Я не шевелюсь.
— Да! — Она скидывает в мою сторону руку, указывает дрожащим пальцем. Смотрит на мою соседку, на мамочек, которые притихли на детской площадке, на дворника, замершего с метлой у угла дома, на окна, а потом опять на меня. — Она трахалась с чужим мужем и от чужого мужа родила! От моего мужа родила! От моего!
Голос срывается на визг.
— Таких, как ты, на позорных столбах вешать мало! — Она делает глубокий, судорожный вдох. Плечи напрягаются. А затем… плюёт мне в лицо.
Тёплая слюна попадает на скулу, чуть ниже правого глаза. Стекает по коже медленно и противно.
Во дворе тишина.
Достаю из кармана летней курточки платок. Белый, хлопковый, на уголке вышита ромашка. Терпеливо вытираю кожу. Складываю платок аккуратно, уголок к уголку. Прячу обратно в карман.
Поднимаю взгляд на Настю.
Её лицо искажено. Губы дрожат, глаза мокрые, но слёзы не текут. Они застыли где-то внутри.
— Легче стало? — спрашиваю без тени высокомерия и насмешки.
Она открывает рот. Закрывает.
— А ну пошла отсюда! — Из окна первого этажа выглядывает Алла Ивановна. Её короткие седые волосы торчат в разные стороны. — Чего разоралась-то? Спать не даёшь! Я сейчас выйду и на тебя, Масика, спущу!
В тот же миг в открытое окно между плечом Аллы Ивановны и рамой протискивается огромная морда алабая. Масик лениво, с предостережением низко гавкает и рычит.
Настя отступает.
Потом резко разворачивается и торопливо идёт прочь. Джинсы обтягивают худые бёдра, плечи втянуты в плечи, голова опущена. Она не оглядывается. Только ускоряет шаг, и её тень скользит по асфальту следом.
Я смотрю ей вслед, пока она не сворачивает за угол дома. Затем возвращаюсь к Марине Евгеньевне.
Сажусь рядом с ней на скамью.
Марина Евгеньевна задумчиво покачивает коляску. Максим внутри довольно агукает и тянет пухлые ручки к погремушке, подвешенной на дуге.
— Ну и стерва, — выносит вердикт соседка и качает головой.
Алла Ивановна в окне подпирает лицо кулаком. Масик устроил свою лобастую голову на подоконнике рядом, положил её на лапы и прикрыл глаза. Тяжело и сердито дышит.
— Тут периодически шастает один… — Алла Ивановна прищуривается на меня. — Уж не твой ли?
— Такой красивый, да? — вступает Марина Евгеньевна. — Высокий, плечистый…
— И угрюмый, — добавляет Алла Ивановна.