Мы смотрели друг на друга. Он с порога, я от камина, держа в руках статуэтку пастушка.

Кузя, почувствовав перемену в атмосфере, поднял голову и тоненько заскулил. Умная собака, чувствует напряжение за версту.

— Холли Бурная, — произнес принц. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой. Так говорят люди, которые привыкли, что их все слушаются. — Значит, судьба все-таки послала мне испытание, и вы никуда не исчезли за это время?

Интересно, куда я могла исчезнуть — ну разве что, утонуть в ковре…

Он сделал шаг в комнату, и остановился. А потом — о, это было совершенно великолепно в своей наглости — он начал меня осматривать!

С ног до головы. Как товар на рынке, как лошадь перед покупкой. Или как банку с вареньем, которую собираются открыть, но сначала проверяют, не испортилась ли она.

Сначала он посмотрел на мои ботинки — старые, разношенные, с заплаткой на правом — я ее сама пришила, кривовато, но держится и воду не пропускает почти. Потом поднялся выше, оглядел мое платье в горошек — вполне чистое, кстати, и даже выглаженное. Потом на плащ, который я на всякий случай накинула поверх — теплый, шерстяной, с карманами, в которых лежали носовой платок и половинка моего любимого печенья.

Потом принц, скривившись окончательно, взглянул на мои очки. Треснутые, перемотанные синей лентой, потому что в местной мастерской запросили за починку столько, что я лучше с перемотанными похожу. Да и кто меня видел, дома-то?

Потом посмотрел на мои волосы. Седые, собранные в небрежный пучок, из которого, кажется, все еще торчала одна ложка. Да, точно я забыла ее вытащить после завтрака…

Потом ослепительный изумрудный взгляд прошелся по моим морщинам. Глубоким, надо отметить, как овраги на проселочной дороге.

И наконец он посмотрел в мои глаза. А затем тихо и обреченно прошептал:

— Старуха…

Одно-единственное слово. Но сказанное с таким отвращением, с такой брезгливостью, с таким полным и абсолютным неприятием моего существования, что у меня, честно говоря, в груди что-то кольнуло.

Но только на секунду.

Потом кольнуло в другом месте — там, где у меня было чувство собственного достоинства. Которое за сорок лет в волшебном мире не только не притупилось, а, наоборот, закалилось, как хорошая сталь.

— Вы старуха! — повторил он громче, уже не таясь. — Да вы мне в бабки годитесь, выискалась же истинная! Вы только посмотрите на себя! Вам сколько? Семьдесят? Восемьдесят? — он поморщился, будто увидел у меня на щеке огромного паука. — И вот это, по мнению совета, моя пара? Да они издеваются! Это государственная измена, не меньше…