— Ну и? — отозвался он, без давления и попытки упростить сказанное.
Именно это сбило меня с толку сильнее всего.
— Тебя это не смущает? — выдохнула я. — Быть… временным?
Ужасное слово. Оно было унизительным, несправедливым, но именно так всё выглядело со стороны. Так меня учили думать.
— Смущает. — ответил он сразу, без колебаний. — Но твой выбор важнее моего желания.
Я замерла. Потому что я так редко слышала подобное. Обычно мой «выбор» всегда был иллюзией, красиво оформленной обязанностью.
— Боюсь, выбора у меня почти нет, — призналась я тише. — Как бы ни переплетались интриги при дворе. И как бы я ни была связана с тобой и твоими тайнами.
Я говорила это не как оправдание, а как констатацию. Как человек, который слишком долго учился выживать в заданных рамках.
— Я могу убить Корнелиуса, — сказал он вдруг. — Станешь вдовой.
Я резко подняла голову.
— Что?! — ошарашенно вырвалось у меня. Сердце пропустило удар, а затем забилось в горле от внезапного, дикого ужаса.
Он усмехнулся.
— Шучу. — Затем его голос стал серьёзнее. — Лучше я увезу тебя отсюда.
— И куда? — растерялась я. — Меня будут искать.
Ноа как-то переменился на глазах: занервничал, заметался. Я не видела его таким прежде. Он не справляется с собственными эмоциями?
— Куда угодно, — сказал он, и в этом «куда угодно» было больше отчаяния, чем уверенности. — Я смогу нас скрыть.
— И… когда? — осторожно спросила я.
— Когда скажешь.
Он действительно был готов бросить всё ради меня? А я… я колебалась, разрываясь между ужасом перед неизвестностью и тошнотой от дворцовых стен.
— Ноа… Это слишком поспешно… — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг будто наклоняется, теряя привычное равновесие.
— Послушай… — возразил он серьёзно, даже резко. — Я не знал раньше, но при дворе может быть опаснее, чем где-либо. Это вовсе не поспешное решение.
Я смотрела на него, и мысли сталкивались друг с другом, не давая ни одной оформиться до конца. Обязанности. Корона. Корнелиус. Матушка. Советники. Всё это тянуло ко дну чугунными гирями. Но взгляд Ноа… в нём была жизнь, которой я была лишена два долгих года.
— Я люблю тебя, — вырвалось у меня прежде, чем я успела испугаться собственных слов.
Сказав это, я переступила черту. Назад пути уже не было. Он поднёс мою руку к лицу, коснулся губами пальцев, и от этого простого жеста по коже побежали мурашки.
— Тогда будь со мной.
Я кивнула, чувствуя, как наконец оформляется решение. Не импульсивное и не истеричное, а выстраданное. То, к которому я шла дольше, чем сама осознавала.
— Тогда я соберусь и мы уедем, — кивнула я уже увереннее. — Я больше не хочу быть пешкой.