Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненной чужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвался наружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужая жизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман.
— Всё, — сказал я вслух, поднимаясь. — Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам на головы, уходим наверх.
Спорить никто не стал. Мы шли молча, осторожно помогая раненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше не нападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно, словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздух показался сладким.
В лагере нас встретили так, будто мы вернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались на горы.
— Они… они просто передохли, — говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина!
— Матка, — коротко сказал один из наших, перебивая. — Их контролировала матка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня.
Взгляды тут же повернулись в мою сторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно.
— Вот он, — раздалось из толпы. — Это он командовал! Без него бы мы…
— Не я, — перебил я спокойно, делая шаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе ко мне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если бы не он, мы бы не справились.
Парень растерянно моргнул.
— Я?.. Да я просто…
— Не скромничай, — отрезал я. — Ты держал позицию, когда остальные дрогнули.
Гвардейцы загудели с новым энтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мне этого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей.
Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум, победные крики и суета победы.
Глава 18. Виолетта
Каждый день начинался с усталости.
Я засыпала с ней и просыпалась тоже с ней, словно за ночь она не уходила, а просто меняла форму: из глухой тоски превращалась в тихое раздражение. Двор жил своей привычной шумной жизнью. Гости сменяли друг друга, залы почти не пустели, разговоры текли бесконечным потоком, в котором повторялись одни и те же слова: выгодно, уместно, перспективно, достойная партия. Старые подруги, с которыми я когда-то делила детские тайны и смех, теперь отчего-то смотрели на меня иначе — с любопытством, недовольством или завистью.