Целители переглянулись.
— Покажите мне её, — выдохнула я.
Когда мне положили её на грудь, крошечное тёплое тело, я ощутила нечто, чего не испытывала никогда. Это не была просто любовь. Это было узнавание. Связь, которая уходила глубже крови, глубже династии, глубже проклятий.
Она открыла глаза, тёмные, ясные, слишком внимательные для новорождённой. И в этот миг я почувствовала, как внутри меня что-то выравнивается. Как будто разорванные нити нашли друг друга.
— Даниэлла… — тихо выдохнула я.
Имя родилось само из шёпота прошлого. Теперь оно стало клятвой.
Я прижимала к себе дочь, и весь дворец, со всеми его корнями и тенями, отступил на шаг. Потому что теперь я была не только принцессой. Не только ведьмой. Не только пешкой в чужой игре.
Я стала матерью.
Глава 38
Два года пролетели затяжным сном, пронизанным плачем ребенка и шелестом запретных страниц. Дворец за это время стал ещё холоднее, словно из самого камня вымыли остатки тепла. Позолота на лепнине потускнела, а тяжёлые бархатные шторы, казалось, впитали в себя пыль и безнадежность. Война с Кайрэном, которая вначале преподносилась как блестящая кампания, превратилась в бездонную пасть, пожирающую людей, ресурсы и веру подданных.
Народ голодал. Столица, некогда сиявшая огнями, теперь по вечерам тонула во мраке. Хлебные бунты вспыхивали то в одном районе, то в другом, и, хотя гвардия подавляла их с механической жестокостью, отчаяние людей становилось сильнее страха перед мечом. В кулуарах, среди прачек и конюхов, а затем и в богатых гостиных, всё чаще шептались о том, что Король Гидеон проклят. Что Сущность, о которой я так старательно сеяла слухи через «случайно» оброненные фразы и оставленные книги, высасывает жизнь не только из врагов, но и из самой земли Элларии.
Я же за эти два года превратилась в призрак. Моя беременность была идеальным юридическим и физическим щитом: целители строго запретили Корнелиусу приближаться ко мне, опасаясь за «драгоценное королевское семя». После родов я превратила этот запрет в неприступную крепость. Я ссылалась на тяжелое восстановление, на внезапные приступы слабости, на священную связь матери и дитя, которую нельзя осквернять. Корнелиус, чей интерес к женщинам всегда подпитывался лишь их доступностью и блеском, быстро остыл. Ему было проще искать утешения в объятиях сговорчивых фрейлин, чем биться в вечно запертую дверь моей спальни, за которой пахло не духами, а лекарственными травами и детской присыпкой. Его равнодушие было моим самым большим союзником.
Всё мое время поглотила Даниэлла. Я почти не выпускала её из рук, вызывая недовольство у штата нянек и кормилиц, присланных Королем. Я знала: каждая из этих женщин — глаза Гидеона. Каждое их прикосновение к моей дочери могло быть скрытым магическим тестом. Поэтому я сама купала её, сама баюкала, сама часами сидела у её колыбели, наблюдая за тем, как она дышит.