— Моя Даниэлла, — шептала я, когда мы оставались одни.
Она росла удивительно спокойной и внимательной. В её два года в ней уже чувствовалась та самая «взрослая» сосредоточенность, которая была присуща Ноа. Она редко плакала, предпочитая изучать мир своими глубокими голубыми глазами, в которых иногда, на самой грани видимости, вспыхивал холодный синий огонек. Уро, который за эти годы стал её безмолвной тенью, часто сворачивался кольцом вокруг её кроватки, и я видела, как ребенок гладит его демоническую чешую, не испытывая ни капли страха.
Я продолжала учиться. Ночами, когда Даниэлла засыпала и её дыхание становилось ровным, я садилась у камина с дневником Основателя и другими трактатами, которые успела вынести из хранилища. Я училась не вспышкам магии, а управлению. Ведьмовство оказалось не хаосом, а дисциплиной.
Проклятие — это не просто пожелание зла. Это вмешательство в ритм чужой души. Я поняла, что любое проклятие — это искусственное раскачивание ауры человека, заставляющее его вибрировать хаотично. Магия начинает биться о собственные границы, изнашивая тело и разум. Человек чувствует усталость, тревогу, неудачи следуют одна за другой, и никто не понимает, почему.
Благословение — противоположность. Это усмирение. Выравнивание. Я училась входить в резонанс с чужой аурой, приглушать её всплески, сглаживать острые края. Но благословение не рождается из пустоты. Оно требует подпитки извне. Чужая душа — самый мощный источник, но я не собиралась повторять путь Короля. Я искала силу в природе, в корнях старых деревьев, в воде, в ветре над шпилями дворца.
Иногда, сидя у кроватки Даниэллы, я тихо проводила ладонью над её грудью, укрепляя её внутренний ритм, создавая защитный слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры так тонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стены детской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. Ни Гидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следила за этим с одержимостью.
Я была парализована страхом за нее, и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяла себе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корни Великого Древа потянутся к моей дочери.
Но Корнелиус... он не забывал напоминать о своём «праве собственности».
Тот день был особенно удушливым. Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которые я приказала сделать для нее.
Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином и резким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительной компании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом.