Я прижала ладонь к животу.
— Нет. Больше никаких проклятий, мама.
Я поднялась, чувствуя, как кулон с осколком души Ноа тяжелеет на груди, будто подтверждая мой выбор. Если во мне течёт сила, способная благословлять и проклинать, значит, она не создана для того, чтобы гнить под чужой волей. Я не буду скрываться. Я буду охотиться.
Глава 37
Живот стал тяжёлым, и вместе с ним свинцовой тяжестью налилась моя душа. Это было не только физическое ощущение, а сама реальность уплотнилась, обрела вес и форму. Дворец больше не казался мне привычным пространством из мрамора и золота. Он превратился в живой лабиринт из шёпотов, теней и невидимых магических нитей, сплетённых так густо, что я видела их так же отчётливо, как трещины на лепном потолке своей спальни. Раньше эти стены были просто декорацией, теперь они дышали. Камень хранил память. Коридоры гудели от отголосков чужих намерений. Каждый шаг отзывался не только эхом, но и колебанием колдовства.
Благодаря присутствию Уро и пробуждённому дару мир перестал быть плоским. Он расслоился. Точнее… Я начала понимать, что чувствую и вижу. Люди больше не были просто телами в дорогих мундирах или шелках, они стали пульсирующими сгустками света и тьмы, живыми спектрами. Корнелиус полыхал мутным, грязновато-оранжевым сиянием — цветом раздутого эго, уязвлённой гордости и амбиций, не подкреплённых настоящей внутренней опорой. Его аура трещала, но не светилась, в ней было больше шума, чем силы. Служанки излучали ровный сероватый страх, тихий, привычный и смиренный. Придворные советники мерцали оттенками осторожности и алчности, их ауры постоянно колебались, как пламя на ветру. Но страшнее всего был Король. Его присутствие ощущалось даже тогда, когда он находился в другом крыле. Его аура не светилась, она поглощала. Чёрный провал, абсолютная воронка, в которую втягивался любой луч. Рядом с ним цвета блекли, как будто сам воздух терял насыщенность.
Я научилась не просто видеть эти искры, но и касаться их. Сначала робко, как ребёнок, который впервые осознаёт, что может влиять на мир. Потом увереннее. Магия стала для меня не вспышкой, а инструментом.
Когда Корнелиус приходил в мои покои, разъярённый очередным провалом на совете, я больше не ограничивалась молчанием и покорной позой. Я мягко «поглаживала» его ауру пальцами, посылая волны искусственного, вязкого спокойствия. Это было неприятно и омерзительно, словно касаться влажной, скользкой чешуи, но эффект был безупречен. Его дыхание выравнивалось, плечи опускались, взгляд терял резкость. Под этим гипнотическим покровом он становился разговорчивым, принимая моё присутствие за спасение. И я понимала, что так делала и раньше, пускай и не в такой степени.