— Завтра будет большой смотр войск перед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует, чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность, пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотым шитьем. Она должна сиять.
Дверь захлопнулась. Я опустилась на колено и прижала Даниэллу к себе.
— Никогда больше не называй его так, — прошептала я ей на ухо, чувствуя, как меня всё ещё колотит от его присутствия.
Даниэлла промолчала, но её ладонь легла на мой кулон. Я чувствовала, как под моей кожей ворочается Уро, разделяя мою ненависть.
Народ голодает, война затягивается, а они хотят устроить парад. Они хотят выставить нас символом надежды, не понимая, что мы — их приговор. Я посмотрела на Даниэллу. Она была единственным чистым местом в этом проклятом дворце. И я знала: завтра, стоя на этом балконе перед тысячами голодных глаз, я сделаю так, чтобы народ увидел не «надежду», а ту пустоту, которой на самом деле является их власть.
Утро перед смотром войск было пронизано суетой, от которой у меня ныли виски. Служанки носились по покоям, подготавливая платье для Даниэллы — то самое, белое с золотым шитьем, на котором настоял Корнелиус. Тяжелая парча, колючие кружева; они одевали двухлетнего ребенка так, словно она была не живой девочкой, а фарфоровой статуэткой, предназначенной для украшения парадного входа.
Даниэлла стояла на низком пуфе неподвижно, пока горничные затягивали ленты. Она не капризничала, не пыталась убежать, что пугало служанок больше, чем если бы она закатила истерику. Она просто смотрела в окно, туда, где за высокими стенами дворца собиралась армия.
— Мама, — тихо позвала она, когда нас наконец оставили одних. — Там много дядей.
Я подошла и обняла её за плечи. Снаружи, на площади перед дворцом, выстраивались полки. Отсюда они казались бесконечными рядами оловянных солдатиков. Но я видела больше. Сквозь марево зимнего воздуха я чувствовала их общую ауру — густой, тяжёлый дух усталости. Это не была ярость бунта, нет. Это была покорная, свинцовая обреченность людей, которые знают, что уходят навсегда.
— Это солдаты, Дани. Они уходят на войну.
На балкон мы вышли ровно в полдень. Король Гидеон уже стоял там, возвышаясь над площадью подобно гранитному истукану. Его присутствие давило на толпу: я видела, как люди в первых рядах непроизвольно опускали головы, когда его взгляд проходил по ним.
Корнелиус стоял по правую руку от отца, выпячивая грудь и сияя свежеполированными орденами. Он упивался моментом. Для него этот смотр был шансом почувствовать себя великим полководцем, хотя он не провел в седле на фронте и дня.