Я оправдал её кровь.
Я перевел взгляд на девочку. Маленькое тело рядом с матерью. Тонкая шея, беззащитная и хрупкая. Закрытые глаза. Рука, застывшая в полусжатом жесте. Тёмные волосы разметались по камню, несколько прядей прилипли к влажной щеке.
И тогда это прорезало меня окончательно.
Даниэлла. Моя.
Слово не просто оформилось — оно вонзилось под ребра, как лезвие, прошило насквозь, оставив после себя пустоту и ослепляющую боль. Я вспомнил её легкое, детское, без тени сомнения прикосновение в коридоре. Тот короткий проблеск, от которого я рухнул на колени, не понимая, что со мной. Вспомнил, как она смотрела на меня — не как на чудовище и не как на врага. С любопытством. С доверием. Вспомнил её голос, тонкий и серьезный: «Ты такой сильный…»
Моя дочь.
Меня затрясло. Не от силы. От понимания. От того, что всё это время я существовал рядом с ней — и не знал. От того, что я пришёл сюда, готовый стереть мир, в котором она живёт.
Я сделал шаг к ним и рухнул на колени. Ноги вдруг перестали быть послушным рычагом, стали тяжелыми, настоящими. Колени с глухим стуком ударились о камень, но я этого не почувствовал. Я коснулся щеки Даниэллы, и рука дрогнула. Я боялся.
Я — боялся. Не поражения. Не смерти. Потери.
— Даниэлла… — имя сорвалось отчаянной попыткой вернуть её одним только упоминанием.
Она не двигалась. Я перевёл ладонь на грудь Виолетты. Тёплая. Под пальцами — слабый, почти неощутимый отклик, будто сердце билось где-то очень далеко, в другой реальности. Такой хрупкий, что от одного неверного движения мог исчезнуть.
Горло сжало так, что стало больно дышать. Я убил их. Не враг. Не король. Не сущность. Я.
Я, со своим великим планом стереть мир, переписать память, освободить всех от магии, как будто имею право решать за всех, что им помнить, во что верить, чем жить.
Меня разрывало. Внутри, где раньше была выстроенная, чёткая структура, теперь было живое, болезненное месиво чувств. Любовь не была нежной. Она не была светлой. Она была жгучей и агрессивной. Она сжимала грудь, делала вдох невозможным, заставляла видеть каждую мелочь с невыносимой ясностью: её лицо, её руки, кровь, медленно впитывающуюся в ткань платья.
Я наклонился к Виолетте, почти касаясь лбом её виска, впитывая запах её кожи и горький аромат страха.
— Я здесь… — прошептал я, и голос дрогнул, ломаясь на середине.
Я никогда не просил прощения. Не видел в нём смысла. Но сейчас во мне было столько вины, что она давила физически, как тяжёлый камень на груди. Я видел все дороги, которые привели сюда. Свои решения. Свои расчеты. Холодные выводы. Каждый шаг казался логичным тогда. Каждый — оправданным. И впервые в жизни они не казались правильными.