«Чушь! – хочется мне заорать – то ли ему, то ли себе. – Бесполезная чушь, совершенно неуместный довод».

Этого люди, похоже, не понимают. Никто нехочет умирать. Но также никто не хочет и страдать.

Я смотрю на Ашера через плечо. Его лицо, белое от ужаса, проясняется под моим взглядом. Он открывает рот, но, что бы он ни собирался сказать, я не хочу это слышать.

– Для меня всякая надежда потеряна, – рычу я, обвиняюще тыкая в него пальцем, – так что не начинай с этим дерьмом.

– Кайла, – говорит он, потрясенно глядя на меня.

– Я НЕ ОНА! Она не настоящая.Вы не настоящие. А страдать от твоего отравляющего оптимизма быстро надоедает.

Меня тошнит словами. Во мне бурлит лава, вырываясь наружу яростью. Я не могу замолчать. Не хочу замолкать. Злые речи, что были закупорены внутри всю мою жизнь, опасные мысли, которые на Земле приходилось прятать… зачем тратить силы на подавление их здесь?

– И я не хочу ничего слышать о том, что мне надо бороться, – добавляю я прежде, чем кто-нибудь успеет сказать эти проклятые слова. – Я боролась тридцать лет, и к чему это привело? Убогая однушка, тупиковая работа за мизерную зарплату, горстка липовых друзей в соцсетях, которые ко мне равнодушны и не станут скучать, когда я исчезну. Не говорите мне бороться, когда боротьсяне за что.

Никто не смеет ответить. Наконец мне удалось их заткнуть.

– Дело сделано, – продолжаю я, содрогаясь от плохо подавляемых рыданий. – С чего бы мне возвращаться и портить единственное, что удалось сделать правильно?

Я отворачиваюсь от них и прислоняюсь лбом к холодному окну. Мое судорожное дыхание туманит стекло, пока я смотрю на горящий мир и мрак, пожирающий его миллиметр за миллиметром.

Краем глаза я замечаю в отражении какое-то движение. Ашер отступает. Оставляет меня на произвол судьбы. Это не должно меня поражать после всего, что я сказала, и тем не менее. Цендрион тоже бесшумно уходит.

– Я знаю, что ты там, – рычу я. – Чувствую, как твое осуждение прожигает дырку у меня в затылке.

В ответ звучит лишь тишина. Какое-то разрушительное стремление доказать, что я ужасна, и не оставить ни тени сомнения в том, что этого не искупить, вынуждает меня обернуться.

При взгляде на Валена я по-прежнему чувствую тянущую тоску, хотя уже знаю, что он такое. Прозрев наконец к своей развязке, осознаю, что не с ним ссорилась все это время. А с собой.

Моя неспособность принять свою личность – как будто я вообще могла этим управлять – породила размолвку между чувствами и разумом. Из этих двух важнейших частей состоит моя душа… но душа, воюющая сама с собой, обречена.