Я почти кричала. Мой голос разносился по пустому коридору, отражался от стен, возвращался ко мне эхом. В окне за спиной Лайама что-то дрогнуло — кажется, потревоженная летучая мышь.
— Ты сказала, что справишься сама, — напомнил он, и улыбка — та самая, мягкая, понимающая — тронула уголки его губ. — Я решил, что не стоит мешать. Ты же у нас девушка гордая, помощь не принимаешь, чужие руки отталкиваешь. Зачем мне было нарываться на очередную колкость?
Я открыла рот, чтобы возразить — резко, язвительно, как я всегда возражала ему последние три года, — и закрыла. Проклятье. Проклятье, проклятье, проклятье. Он был абсолютно, до тошноты прав. Я сама его оттолкнула. Я сама сказала, что справлюсь — три с половиной часа назад, в коридоре его общежития. Я сама отрезала: «не передумаю». Я сама отказалась от его помощи, не задумываясь, действуя на автомате, повинуясь инстинкту, который требовал держаться от Лайама ap’Шайна как можно дальше.
И он, вместо того чтобы навязаться, вместо того чтобы снова — как уже было однажды — хватать меня за руку и тащить куда-то, просто… ждал. Был рядом. Но не вмешивался. Наблюдал, как я выбиваюсь из сил, и ничего не делал.
И от этого почему-то становилось не легче, а тяжелее. Потому что я понимала: он ждал не для того, чтобы позлорадствовать. Он ждал, потому что знал — я сама приду. Когда пойму, что не справляюсь. Когда гордость уступит место отчаянию. И я пришла к этому моменту. Стояла сейчас у грязной стены кухни, измученная, искусанная кустом, и готова была просить о помощи.
— Ты невозможен, — выдохнула я, прижимая пальцы к переносице. Там, между бровей, зарождалась тупая, ноющая головная боль.
— Мне это говорили, — отозвался он с той же легкой, почти ленивой интонацией. — Но обычно совсем в другом контексте. И совсем другим тоном.
Я метнула в него убийственный взгляд — острый, как бритва, способный, кажется, разрезать камень. Но он только улыбнулся шире, и в его серых глазах заплясали дьявольские огоньки. Потом он отлепился от стены — одним плавным, текучим движением, каким двигаются только очень хорошо тренированные боевые маги, — сделал пару шагов и остановился напротив меня.
Ближе, чем следовало. Гораздо ближе.
Я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него — свежий, прохладный, с легкой горчинкой. Запах, который я знала слишком хорошо. Запах, который преследовал меня три года — в аудиториях, в коридорах, в столовой, даже в библиотеке, куда он, казалось, никогда не заходил до нашего третьего курса. И этот запах, который раньше вызывал во мне только раздражение и желание уйти, сейчас вдруг показался… успокаивающим. Родным. Тем, что говорит: ты больше не одна.