— Так что, — сказал он, наклоняясь ко мне. Его голос понизился до того самого интимного шепота, от которого у меня всегда — всегда! — мурашки бежали по спине, а дыхание перехватывало, — тебе все еще нужна помощь? Или ты еще пару часов побегаешь, чтобы окончательно убедиться в том, что я тебе нужен?
Вот так. Не «нужна моя помощь?». А «я тебе нужен». Он умел формулировать фразы так, что каждое слово било в цель.
Я молчала, глядя на него снизу вверх. Он стоял слишком близко — нас разделяли какие-то жалкие полшага, не больше. Я видела каждую ресницу, обрамлявшую его серые глаза, видела крошечный шрам над левой бровью — память о тренировке на втором курсе, — видела, как подрагивает жилка на его шее. Он был выше меня на целую голову, и мне приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.
Внутри меня боролись гордость и отчаяние, и эта битва была страшнее любого магического поединка. Гордость — моя старая, верная подруга, которая никогда не подводила меня, — кричала во весь голос. Она вопила, что я не должна соглашаться, что это ловушка, что он будет должен мне эту помощь, что он потом непременно использует ее против меня. Что я обещала себе — дала слово — никогда не зависеть от Лайама ap’Шайна ни в чем.
Но отчаяние — тихое, измученное, смертельно уставшее — звучало громче. Оно шептало мне на ухо о декане Шантере, который завтра утром обнаружит пропажу фамильяра. О Мире, которая вернется и попадет под раздачу. О кошке-нечисти, которая сейчас, возможно, грызет чью-нибудь дипломную работу в подвале лабораторного корпуса. О том, что если я не найду эту тварь до рассвета, последствия будут катастрофическими. И о том, что Лайам, при всех его недостатках, никогда — ни разу за три года — не давал мне повода сомневаться в нем, когда дело касалось серьезных вещей.
— Ладно, — сказала я наконец, и собственный голос показался мне чужим — глухим, усталым, лишенным привычной брони. — Но у меня есть условия.
— Я весь во внимании, — отозвался Лайам, и в его глазах мелькнуло острое, искреннее любопытство. Он выпрямился, но не отступил — так и стоял в полушаге, глядя на меня сверху вниз. — Какие условия, милая целительница?
— Первое, — я подняла указательный палец, чувствуя, как горят щеки от смущения и злости одновременно. — Прогулка, или как ты там это назвал — будет только одна. Одна. Не две, не три, не бесконечная серия встреч. Одна, и после него ты отстаешь от меня навсегда. Ты понял меня, ap’Шайн?
— Понял, — сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глазах что-то вспыхнуло и погасло. — Одно свидание.