Холланд Ладлоу предлагает чертовски хорошую сделку. Более чем честную цену. Кейсон даже не забыл упомянуть, как много «Уайлдхейвен Шторм» значит для моей семьи и для меня лично. Он сказал, что не хочет ничего у нас отбирать. Напротив, он намекнул, что, расставшись с небольшим куском земли, мы сможем спасти все остальное. Сохранить наше наследие, чтобы будущим поколениям Штормов вообще было что передать.

И вместо того чтобы проявить благоразумие, увидеть в этом возможность и выслушать его как взрослая женщина, я чувствую себя ничтожной.

Будто я сокрушительно проиграла. Будто подвела абсолютно всех.

Поэтому я поступила так, как поступил бы любой невзрослый человек. Сбежала. Слезы подступили мгновенно, обжигая глаза, и сдерживать их уже не было сил. Нельзя было позволить ему увидеть, как я расклеиваюсь. Не там. Не в зале, полном людей. Я оставила Кейсона в полном шоке, прижала папку к груди и выскочила из бистро под оглушительный звон колокольчиков над дверью.

Мой пикап стоит чуть поодаль, под осинами у самого края парковки. Дрожащей рукой я достаю ключи из кармана, пальцы не слушаются, а слезы вот-вот хлынут ручьем.

Просто дойди до машины, Мэтти.

Я заставляю ноги двигаться быстрее по асфальту.

— Мэтти! — доносится сзади крик Кейсона, как раз когда я касаюсь дверной ручки.

Я зажмуриваюсь. Черт бы все побрал.

— Пожалуйста, — запыхавшись, умоляет он, и я слышу, как его шаги хрустят по гравию. — Остановись. Просто посмотри на меня.

— Не могу, — выговариваю я, все еще стоя лицом к машине. Плечи у меня дрожат.

Слышу, как за моей спиной он замедляет шаг, а затем останавливается. Он не трогает меня сразу. Дает мне секунду. Еще одну. И наконец я чувствую его руку. Он осторожно разворачивает меня, его пальцы на моем плече теплые и надежные.

Я не поднимаю глаз.

— Я в пяти секундах от того, чтобы разрыдаться, — шепчу я.

— Так рыдай, — тихо отвечает он. — Я тебя держу.

И в то же мгновение я сдаюсь.

Его руки крепко обнимают меня, укутывая сильным, теплым телом, и не упасть в них просто невозможно. Я плачу — навзрыд, но беззвучно, как плачут, когда слишком долго все держат в себе. В этом нет никакой красоты или изящества. Только первородная, идущая из самой глубины боль. А Кейсон просто меня держит.

Я утыкаюсь лицом в его грудь, пальцами впиваясь в ткань его рубашки, словно это единственное, что удерживает меня на земле. Его запах успокаивает. Он знакомый, безопасный и опасный одновременно.

Когда рыдания наконец стихают, я отстраняюсь, и он берет мое лицо в ладони. Большими пальцами вытирает мокрые дорожки со щек.