Сделанная из настоящих лебединых перьев, кринолин из белого тафты расходится до пола, где шлейф приличного размера позволит мне парить на танцевальной площадке. На моей талии с тонкой конструкцией, покрытой перьями. Чуть выше, паря в чёрных облаках истерзанного разума своего создателя, атласный корсет с глубоким сердцевидным декольте пятнает свою безупречную белизну дорожкой из жемчуга и киноварных кристаллов. Идущие от каждой стороны моей груди, они скатываются алым дождём до конца лифа. Можно подумать, что лезвие вонзилось в моё сердце, чтобы излить мою кровь, ставшую рубином, в художественном воображении Дориана. Завершают туалет более пушистые перьевые эполеты, превращающие убийцу в лебедя.

Желанная и презренная. Ужасная и притягательная. Это платье подобно нашим иррациональным отношениям.

Но то, что может выразить ткань, никакие слова ещё не в силах описать. Кроме слов моего опекуна, написанных его пером, столь же искусно, как и это платье. Его записка, сопровождаемая белой маской, украшенной сбоку красной бабочкой.

«Наши демоны, возможно, различны, но наши души ещё никогда не были столь похожи».

Дориан.

Я поднимаю глаза на своего подобного в маске из эбенового змея, чей чёрный сюртук украшен эполетами из перьев того же оттенка, как и его длинный плащ, чей величественный плюмаж венчает его князем летучих теней. На его левой груди такой же каскад гемоглобина обрушивается из его сердца.

Когда я впервые увидела его наряд на лестнице особняка, «Лебединого озера» с моего дебютантского бала навязались его сбивающему с толку безумию. Я поняла, что целью творения Дориана было лишь обезобразить балет Чайковского, чтобы сделать его нашим.

Когда мы вместе, тьма развращает свет. Чёрный лебедь компрометирует белого лебедя. Наши родственные души убивают друг друга в этой зловещей хореографии, обрекая их никогда не освободиться друг от друга.

Он умирает — я исчезаю. Я существую — он живёт.

Моё падение в нору порока лишь подкрепило эту очевидность. Я не могу убить его, не ощутив при этом укуса смертельного удара.

Его плоть — моя, моя кровь — его.

И его улыбка отражение этой уверенности, лишь притупляет лезвие моей воли.

— Разве это не великолепно? — спрашивает меня Лукреция.

Она восхищённо разглядывает потолок с люстрами, украшенными опалесцирующими кристаллами.

— Я не знала, что их семья так преуспела в делах. Мне казалось, что предприятие его отца было на грани банкротства.

— Теперь уже нет, Лукреция.

По крайней мере, не с тех пор, как смерть одного барона ввела семью Брамеров в милость к Её Величеству…