Я встал и подошёл к окну. Вид открывался на парковку ресторана, где под фонарями замерли «Мерседес», «Джип Гранд Чероки», «Тойота» и «Альфа-Ромео». Дорогие игрушки дорогих людей. А вокруг них — лужи. В Питере постоянно идут дожди, оттого лужи здесь — столь же постоянные обитатели, как голуби, кошки и попрошайки.

Я вновь мысленно обратился к своей стихии. Вода тут же откликнулась — послушная, текучая, готовая к действию. Я начал стягивать её под машины; случайному зрителю показалось бы, что лужи зачем-то решили мигрировать, или он просто сошёл с ума. Там, в слепой зоне, вода собралась в плотные волны и с размаху ударила по днищам. Синхронно и так сильно, что каждая из машин подпрыгнула сантиметров на десять.

От такого обращения иномарки дружно и разгневанно взвыли сигнализациями, словно хор демонов, которых окатили святой водой.

Несколько человек в обеденном зале вскочили и ринулись к окнам. Охранник тоже обеспокоенно обернулся, посмотрел в сторону парковки, нахмурился и, широко шагая, вышел из зала ресторана, чтобы посмотреть, что стряслось.

— Пошли, — бросила Василиса.

Всеобщая суматоха сыграла нам на руку. Пока публика была поглощена разглядыванием парковочного светопреставления, мы тихо встали и направились к нужному выходу. Дверь оказалась не заперта, и мы беспрепятственно проскользнули в короткий коридорчик. Там были четыре новые двери — абсолютно безликие, без табличек или каких-либо опознавательных знаков.

— Куда? — прошептал я.

Василиса подняла руку и, не говоря ни слова, начертила в воздухе сложный рисунок, светящийся компас, словно сотканный из тумана и звёздного света. Стрелка компаса задрожала, закружилась и указала на одну из дверей, вторую справа.

— Туда, — шепнула она.

Василиса толкнула дверь и вошла первой — на случай, если певица переодевается. Я слышал, как она негромко окликнула:

— Софья Андреевна?

Пауза. Потом Василиса обернулась и махнула мне рукой. Мол, заходи.

Я вздохнул и шагнул внутрь.

Гримёрка была небольшой, но уютной: зеркала в золотых рамах, лампочки по периметру, кушетка, столик с косметикой, и, собственно Софья Андреевна Преображенская, которая сидела перед зеркалом и снимала сценический макияж.

На ней всё так же было то самое струящееся платье цвета слоновой кости. Певица с царственной медлительностью повернулась в нашу сторону.

— Вы фанаты? Нужен автограф? — её голос звучал ровно и немного устало. — Не пойму только, — добавила она, меланхолично прикладывая ватный диск к виску, — как вы умудрились пройти мимо Зураба. Он обычно весьма… негостеприимен к посторонним.