Хохот мужчины превращается в едва ли не истерический гогот.

Адриано игнорирует его.

— Но оно твое, Айрис. — Он сжимает мою руку в ответ. — Оно единственное в своем роде. Бесценное. Почему ты хочешь отдать его?

Я могла бы сказать ему правду. Могла бы признаться, что не хочу, чтобы это ожерелье напоминало ему о болезненном прошлом. Каким бы невозмутимым он ни казался, каким бы хладнокровным ни был сейчас, я уверена, что раньше он был другим. Но… если я скажу это, он точно все отвергнет. Уверена на сто процентов. Я уже какое-то время пытаюсь разгадать головоломку по имени Адриано Руффо, и пусть у меня все еще нет всех фрагментов, общая картина начинает проясняться.

— Цвет, — говорю я вместо этого. — Он не очень подходит к моим глазам.

Кривая улыбка приподнимает уголок его губ, на мгновение преображая лицо. Но она исчезает слишком быстро, чтобы я успела ее прочесть. За стеклами очков его глаза сужаются, словно чуждая ему эмоция поднимается на поверхность из ледяной глубины. Он отворачивается, возвращаясь к разговору с мужчиной в коричневом костюме. Видимо, колебания фондового рынка важнее, чем попытка принести его душе хоть немного покоя.

Да уж, это, наверное, была глупая идея. Кто вообще просит избавиться от бесценного драгоценного камня?

И все же Адриано не отпускает мою руку.

И я позволяю этому теплу успокоить меня.

Я обвожу взглядом толпу, надеясь заметить Эвелин или Рину, которые испарились после того, как пошли за напитками, когда знакомый пронзительный голос справа заставляет меня вздрогнуть.

— Вот ты где, Айрис! — резкий, обрывистый тон Лукреции, который она обычно бережет исключительно для меня, бесследно исчез. Напротив, ее голос так и брызжет сахаром, когда она подлетает ко мне и берет под руку. — О, мы не виделись целые месяцы! Ты выглядишь просто сногсшибательно. Слушай, я как раз говорила Микаэле, что мы обязательно должны привлечь тебя к нашему новогоднему комитету. В конце концов, теперь ты одна из нас. Мы тут подумали, что могли бы…

Я во все глаза смотрю на свою сводную сестру, пока она сияет в ответ и продолжает сыпать планами, которые они с подругами строят для грандиозной новогодней вечеринки Семьи. В ней нет ни капли того снисхождения, которым она так часто швырялась в меня на протяжении многих лет. И все же, пока она говорит, каждая гадость, которую она мне когда-либо говорила, каждая ее язвительная ухмылка прокручиваются в моей голове. Эта презрительная усмешка, с которой она велела мне вытереть грязь с ее туфли, почему-то сейчас ранит меня еще глубже. Потому что я наконец-то поняла, что за этим стояло. Это не было направлено на меня лично — это было направлено на то, что я олицетворяла. Низший класс людей. Кто-то ниже нее. Унижение, которое ни один человек никогда не должен испытывать. Обращалась ли она так же с моей мамой, когда сталкивалась с ней в доме Веронезе? Мама никогда об этом не упоминала, но у меня такое чувство, что Лукреция поступала именно так.