воском, дорогими сигарами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего у меня защекотало в

носу. Этот запах витал в воздухе, оседал на шторах, на коврах, на кожаных переплётах книг,

которые я заметила в маленькой библиотеке слева от входа.

— Ваша светлость, — раздался за спиной голос дворецкого. — Я должен доложить его светлости

о вашем прибытии.

— Не утруждайтесь, — ответила я, не оборачиваясь. — Я сама доложу о себе.

И пошла на звук.

Коридор был длинным, с высоким потолком, с канделябрами на стенах, в которых догорали

свечи. Половики глушили шаги, но я слышала собственное дыхание. Ровное, спокойное, хотя

сердце колотилось где-то в горле. С каждой секундой шум становился громче. Фортепиано,

женский смех, мужские голоса, звон бокалов… Всё это сливалось в один пьяный, разгульный гул.

Я повернула за угол и оказалась в большой гостиной.

Свет свечей и камина заливал комнату жёлтым, дрожащим светом. На стенах висели охотничьи

трофеи. Рога оленей, чучела лис, старые ружья, — и в этом свете они казались живыми,

подглядывающими за происходящим. Посередине стоял длинный стол, заваленный бутылками,

тарелками с объедками, картами и пеплом от сигар. На полу валялись скомканные салфетки и ещё

что-то, что я не стала разглядывать.

На диване, развалясь, сидели трое мужчин в расстёгнутых сюртуках. У одного из них галстук

съехал набок, у другого рубашка выбилась из брюк. Две женщины в ярких платьях, слишком ярких

для этого дома и этого часа, сидели у них на коленях. Одна из них, брюнетка с густо

накрашенными губами, пила прямо из горлышка бутылки. Другая, белокурая, с растрёпанными

локонами, сидела на коленях у мужчины с красным лицом и чмокала его в щёку.

У камина, с бокалом в руке, стоял четвёртый мужчина.

Он повернулся, когда я вошла.

Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не

потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только

мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде

было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.

На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и

начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он

был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом

освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза

серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей — смотрели на меня из-под полуопущенных