находиться.

— Закон? — переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. — Вы решили заговорить о

законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?

В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло.

Все смотрели на нас.

Я сжала кулаки под плащом.

— Я не знаю, что вы видели, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что вам

сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли

приговор, даже не выслушав обвиняемую.

— А что тут слушать? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Я

видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не

сопротивлялись.

— А если меня заставили?спросила я. — Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей

воле?

Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же

исчезли, сменённые прежней ледяной маской.

— Ложь, — сказал он. — Это всё пустые оправдания лгуньи!

Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала

его дыхание. Неровное, прерывистое.

— Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от

страха,а от злости. — А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что

произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?

Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.

— Нет, — продолжила я. — Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с

вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили

этот… Этот балаган. — Я обвела рукой гостиную. — И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с

бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?

— Как вы смеете! — Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение

свечей в его глазах. — Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…

— Ваш дом? «-перебила я. — Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?

— Я ничего не забыл, — прошипел он. — Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы

целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого

никогда.

— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем вы пришли в церковь? Зачем

произносили клятвы?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не

ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.

— Потому что я — дурак, — сказал он тихо. — Потому что я надеялся, что смогу простить.

Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.