Почти увидела.

А потом вспомнила лицо отца, его голос и то, как легко в моей жизни всё превращалось в поле боя.

Ребёнок.

Я уже не одна.

Я не имею права жить на эмоциях так, как раньше.

Руки тряслись, когда я печатала ответ:

Так будет лучше.

Он написал мгновенно:

Для кого?

И вот на этот вопрос у меня ответа не было.

Потому что точно не для меня.

Я убрала телефон в сумку, чтобы не видеть экран.

И сказала Стасе:

— Мне пора.

---

Глава 36

Глава 36

Глава 36

Самолёт взлетал, а я смотрела в чёрное окно и чувствовала себя так, будто меня заживо выдирают из собственной кожи.

Ничего поэтичного.

Ничего красивого.

Только боль, от которой невозможно закрыться, потому что она уже внутри.

В какой-то момент стюардесса спросила, всё ли со мной в порядке. Я улыбнулась и кивнула.

Ложь далась легко.

Когда очень плохо, врать иногда проще, чем дышать.

Потом я всё-таки достала телефон — уже в авиарежиме, уже без связи, уже без возможности что-то изменить — и открыла чат с Матвеем.

Последнее:

Для кого?

Я смотрела на этот вопрос долго.

Потом открыла заметки и написала туда:

Для ребёнка. Для меня. Для той части тебя, которая потом возненавидела бы меня за слабость. Для того будущего, где я смогу смотреть тебе в глаза не через чужую войну, а сама.

Не отправила.

Конечно нет.

Потому что если бы он это прочёл вовремя, возможно, догнал бы даже самолёт.

---

Калининград встретил меня ветром, серым небом и абсолютным отсутствием ощущений.

Когда очень долго болит, иногда приходит странная пустота. Как будто нервная система просто отказывается обрабатывать новый объём разрушений.

Тётя Стаси, Лидия Петровна, оказалась высокой сухой женщиной лет пятидесяти пяти с лицом человека, который за жизнь видел столько чужих бед, что научился не ахать, а действовать.

Она встретила меня у выхода, одним взглядом оценила чемодан, моё состояние и, кажется, даже внутреннюю разруху.

— Ну что, несчастье столичное, пошли, — сказала она без лишних церемоний. — Отогреем, накормим, а потом уже будешь решать, насколько всё у тебя плохо.

И это было идеально.

Потому что жалости я бы не выдержала.

---

Её квартира была маленькой, тёплой и живой.

Никакого пафоса.

Никаких стеклянных стен.

Никаких напоминаний о Матвее.

Именно поэтому стало ещё хуже.

Потому что отсутствие иногда больнее присутствия.

Первую ночь я снова не спала.

Сидела у окна, обнимала колени и смотрела на незнакомый город. Телефон лежал рядом.

Включить связь?

Не включить?

Проверить, что он написал?

Увидеть, что не написал ничего?

В обоих вариантах был свой способ умереть.

Под утро я всё-таки решилась.

Включила.

Телефон ожил сразу десятками уведомлений.