Потом обнял меня.
Крепко. Настояще.
Так, будто пытался удержать не только меня, но и всю разваливающуюся реальность вокруг.
— Со мной тоже, — тихо сказал он.
И только после этих слов я наконец разрыдалась.
---
Глава 27
Глава 27
Казалось бы, после признания должно было стать легче.
Не стало.
Просто теперь у нашей катастрофы появилось ещё одно имя и ещё одна жизнь внутри неё.
Матвей отвёз меня к врачу в тот же день.
Без споров.
Без шансов отвертеться.
Он вообще как будто резко переключился в какой-то другой режим — не более мягкий, нет, но собранный вокруг меня. Вокруг нас. Так, словно внутренне уже поставил отметку: это его дело, его ответственность, его женщина, его ребёнок.
Меня это и грело, и пугало одновременно.
Потому что в нём не было паники.
А во мне была.
Осмотр, анализы, спокойный голос врача, который всё подтверждает окончательно.
Срок маленький.
Состояние пока стабильное.
Нужно следить за стрессом, питанием, режимом.
Я лежала на кушетке и смотрела в потолок, пока врач что-то объясняла, а Матвей задавал вопросы таким тоном, будто собирался допросить саму медицину, если она посмеет подвести.
Когда мы вышли, он молча открыл мне дверь машины.
Я села.
Он — тоже.
Минуту мы просто сидели в тишине.
Потом я спросила:
— Вы жалеете?
Он повернул голову.
— О чём?
— Обо всём.
Матвей посмотрел на меня так, будто этот вопрос его разозлил.
— Нет.
— Даже о том, что всё случилось вот так?
— Вот так — да. О тебе — нет.
Сердце болезненно дёрнулось.
— А о ребёнке?
Он замолчал.
Не потому что не знал.
Потому что подбирал слова.
— Я не планировал этого, — сказал он наконец. — Но это не значит, что я от этого откажусь.
У меня в горле мгновенно встал ком.
Потому что именно этого я и боялась — что он скажет что-то слишком правильное, слишком взрослое, слишком собранное, а я от этого окончательно развалюсь.
— Мне не нужен ваш долг, Матвей.
Он резко взял меня за подбородок и повернул к себе.
— А кто сказал про долг?
— А что это ещё? Вы всё время говорите как человек, который просто принимает новую проблему в список обязательств.
Его глаза потемнели.
— Потому что если я сейчас начну говорить как мужчина, который на самом деле чувствует, ты испугаешься ещё сильнее.
Я застыла.
— И что вы чувствуете?
Он смотрел прямо в глаза.
Слишком долго.
Слишком честно.
— Что убью любого, кто сделает тебе ещё больнее. Включая твоего отца. И себя заодно — за то, что не увёз тебя раньше.
Воздух в машине как будто исчез.
Я медленно выдохнула.
— Это очень плохое признание.
— Другого пока нет.
— А будет?
— Если не сбежишь.
Глупо, но я почти улыбнулась.
Потому что с ним даже в аду находилось место для этого сухого, страшно живого юмора.