К вечеру оба так измучились, что ни о какой любви речи даже не шло. По каким-то своим приметам Баяр вывел их к ручью, расседлал лошадей — и они повалились на кинутое на траву одеяло. Уснули мгновенно, и даже степняк не проснулся до утра. Где там! В этот раз Женька открыла глаза первой, осторожно выбралась из-под тяжелой руки, сбегала до ближайших кустов, умылась в ручье и развела костер. Когда ее муж проснулся, она уже заварила чай и подогрела вчерашние угурские хлебцы.
Улыбнулась его сонному виду и взъерошенным волосам, хихикнула, когда Баяр, оглядываясь, помчался к кустам, а потом, фыркая, умывался и измочил рубаху. Разделся до исподнего, демонстрируя ей свое совершенное тело. Не смотреть она не могла, глаза сами скользили по его груди и мускулистому животу.
Завтракали в неловком молчании. Женька то и дело краснела, думая про себя только об одном: дальше ли они поедут, или он прямо сейчас сделает ее своей? Передавала ему хлеб и вздрагивала, когда их пальцы соприкасались.
Вкуса еды Баяр не чувствовал совершенно. Сейчас Дженна могла скормить ему что угодно, даже яд. Не заметил бы. А как она на него смотрела! Тут даже дурачку понятно было бы: эта женщина вся — его, до кончиков холодеющих от волнения пальцев. Смог, приручил, уже забрал. Осталось только руку протянуть.
Он и протянул, отставив чашку с недопитым чаем, тихо сказал:
— Иди ко мне.
Секундное колебание, тень сомнения на лице — и она подползла ближе. Губы у Дженны дрожат, дыхание сбивается. Чего боится? Он точно знает — не его. Боли? Нет, никогда он не обижал женщин. Никакой боли не будет, в себе Баяр уверен.
Потянул девушку на себя, бережно уложил на покрывало. Быстрыми легкими поцелуями касался щек, лба, носа. Не торопился. Развязал осторожно тесьму на рубашке. Шершавыми пальцами провел по ключицам. Нежно. Трепетно. Прильнул ртом к трепещущей жилке на шее.
Женька зажмурилась, прикусила губу. Было немного страшно, но теперь она точно знала — силой не возьмет. Не обидит. Хотел бы — уже давно бы взял. Интересно, а он сам раздеваться собирается? Ей еще с привала у реки нравилось поджарое тело степняка. С каким удовольствием она бы потрогала его… Сегодня, наверное, не рискнет, слишком уж цепенеет от его прикосновений, слишком трясется в предчувствии неизбежного, но завтра… Или, может, позже… Но смотреть ей никто не запретит! Как же хорошо, что они не в шатре, а под ясным небом!
Он осторожно потянул вверх ее рубашку, стягивая через голову, замер, любуясь.
— Очень красивая. И вся моя.
Ей оставалось только опустить ресницы, соглашаясь. Твоя, конечно, а как иначе?