— Правда ведь? — к Цисуре вернулось её обычное добродушие. — Но всё же, это союз карьер, выгодная сделка. Муж не заплатил бы и вполовину больше.
Сарай поморщилась, соглашаясь. Брак в Арсамее означал вечное воспитание детей и рабство у кухонных очагов, пока такие мужчины, как Марус, спали со всеми женщинами в округе. Ни она, ни Цисуре не считали такое будущее чем-то привлекательным. А после Падения она и вовсе почти не думала о мужчинах.
— Я до сих пор не могу в это поверить. — Цисуре сжала её руку, будто боясь, что Сарай может исчезнуть. — Ты здесь. Прямо как… — она снова выглядела неловко.
— Как мы изначально планировали, — напряжённо закончила за неё Сарай.
Наступила затяжная тишина. Хватка Цисуре ослабла.
— В тот день, когда мы вернулись в Арсамею… я думала, это конец.
Я тоже. — Никогда! Мы же писали друг другу каждый месяц.
— Но это было уже не то.
Нет. Пустота в её груди, где таилась эта особая боль, снова разверзлась, источая эхо того дня, когда несколько вигилов бесцеремонно забросили её в повозку, увозя из Эдессы. Эхо бледного лица Цисуре, окаймлённого слезами, пока повозка подскакивала на каждой выбоине по пути в Арсамею. Эхо сокрушительных слов, которые та произнесла: «Тебе нужно остаться здесь. Выздоравливай».
Сарай доказывала, что Арсамея — последнее место, где ей следует быть, когда её лицо — когда она сама — уже не прежняя. Когда все будут попрекать её этим. В ответ последовала лишь пауза и болезненное разжимание пальцев подруги, выпускающих её руки.
В тот день Цисуре и повозка уехали, оставив её в Арсамее. Они больше никогда не возвращались. И что-то надломилось между ними за четыре пустых года. Порой Сарай казалось, что она видит всё то, чего они избегали, в пропусках между тщательно выверенными строками их писем, в каждом их нерешительном «прошло так много времени». Иногда ей казалось, что пергамент окрасится кровью, если она осмелится записать всё как есть.
— Ты винила меня тогда за то, что я оставила тебя там? — голос Цисуре дрожал.
Вот оно. Вопрос, которого они избегали четыре года. Порыв ледяного ветра разделил их, словно какой-то призрак Арсамеи последовал за ней сюда, через все эти мили.
— Нет, — ложь пробилась сквозь годы одиночества. — Ты пыталась помочь.
Цисуре выдавила из себя вымученную улыбку, но напряжение не покинуло её плеч. Они проходили мимо ряда колонн, обрамлявших очередной внутренний двор, когда она сделала глубокий вдох.
— Почему ты приехала? Ты ведь наверняка слышала о смертях.
— Кто бы отказался стать правой рукой Тетрарха? Или получить четыре тысячи ауреев?