Глянцево-каштановая лошадь вытянула морду над дверцей стойла с табличкой «Целум». Она откинула засов; пустой загон по соседству подсказал ей, что Вела уже ушла. Кобыла рысцой выбежала наружу. Прошептав краткую благодарность Эльсарам, Сарай погладила её бархатистую морду.
— Мы едем в Эдессу, Целум.
Кобыла всхрапнула и стояла смирно, пока Сарай седлала её единственным подвернувшимся под руку подобием седла, а затем взобралась верхом. Сердце стучало так громко, что она опасалась, как бы лошадь его не услышала. Ветер впивался в кожу, когда она выезжала из конюшни, но всё это было неважно. Она наконец-то уезжала. Наконец-то сможет выследить его.
На фоне главных ворот она обернулась. Снег кружился над пустыми улицами с домами, покрытыми ледяными шапками — ни жизни, ни тепла. Подходящий финальный образ.
— Прощай, Арсамея, — прошептала она. При всех своих пороках, это был единственный дом, который она знала.
Четыре года назад она не оглядывалась, покидая эти места, веря, что её ждёт великая судьба. Теперь она была не столь наивна. Это был обмен не Светлых Чертогов Высших Эльсаров на десять адов Тёмных, а одного капкана на другой. Нищета и кулак Маруса в обмен на смертельно опасную работу и месть.
Сарай повернула к извилистой дороге через Арсамейские горы. Где-то там, за сотни миль, был монстр, сбросивший её с башни.
— Я иду за тобой, — прошептала она.
Ветер подхватил эти слова и швырнул в бездну, разверзшуюся у самого края обрыва справа. И пока она осторожно пробиралась вниз по серпантину, ей могло поклясться, что бездна рассмеялась в ответ.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Дождь колотил по булыжникам, стекая с её разбитого тела у подножия Сидранской башни. Боль давно стала неотъемлемой частью её существа. Она то отступала, то вспыхивала вновь, и каждая капля дождя провоцировала новый катаклизм на израненной коже.
Она не знала, как здесь оказалась. Стоило ей потянуть за слабые нити воспоминаний, как они рвались: лица и голоса вытекали из её черепа, подобно крови. Всё, что она понимала: та часть её, что приняла удар о землю, превратилась в кашу, а остальное было не многим лучше.
Над ней, изрыгая испуганные проклятия, навис мужчина.
— Что ты наделал? — в его голосе сквозило отвращение. — От её лица ничего не осталось.
К нему присоединилась другая пара сапог.
— Найди ей другое. — У вошедшего был самый прекрасный голос, что ей доводилось слышать. Плавный, мелодичный, незабываемый. С её губ сорвался тонкий звук — мольба. Двое мужчин, казалось, её не заметили.
— Ты ведь не думаешь, что её можно восстановить после такого! Любой, кто увидит её…