— Разве мы не служим этим самым простолюдинам? — Его голос скользнул по ее затылку.
Она сглотнула. Гнев побери его.
— Как бы то ни было, Тетрарх Кадра, мир быстро прощает мужчину, который пренебрегает условностями, но он не столь благосклонен к остальным из нас.
— Разве условности не требуют пренебрежения, если они используют язык, чтобы возвысить одних над другими?
— Значит, долг Тетрархии — исправить это, — парировала она. — А до тех пор у нас, нищих, нет выбора. Взять хотя бы меня. Я бы предпочла, чтобы каждый наш разговор не превращался в моральные или политические дебаты, и всё же, вот мы здесь.
Какой-то жуткий звук ворвался на их поле битвы. То ли визг, то ли предсмертный хрип — он заставил ее резко обернуться в поисках оружия. Плешивеющий мужчина пал к ногам Кадры.
— Тетрарх Кадра! Вы оказали честь моему скромному жилищу! — завыл он, вцепившись в подол мантии Кадры.
Сарай вздохнула.Да, да. Почему бы вам просто не признать его официальным божеством прямо сейчас? Аэлиус мог бы стать Святым, а Кадра — занять свое место среди Окаянных. Стоит признать, у последних титулы звучат куда эффектнее. Взять хотя бы Перфидию, Окаянную Графиню Заговоров. Ее брови поползли вверх, когда Кадра потянулся к рукам мужчины, словно суровый бог, снизошедший к члену своей паствы.Кадра, Окаянный Принц Наказаний. Она ухмыльнулась. А в этом что-то есть.
— Простите меня. Выдался тяжелый день. — Децимус вытер глаза, запахивая полы домашнего халата. — Чем я могу помочь в поисках убийцы?
— Мы хотели бы осмотреть вещи Йовиана, — мягко произнес Кадра.
— Конечно, да! Они в его кабинете. — Указав на запертую комнату, Децимус принялся искать ключ.
— Почему Йовиан жил в Квартале Тетрарха Кадры? — вмешалась она. — Разве Тетрарх Аэлиус не предоставляет своим Просителям дом?
— Ты не найдешь правосудия в судах. Не тогда, когда монета решает всё. — Она напряглась, когда Кадра повторил слова, сказанные ею при их первой встрече. — Но я найду ответственных, и обещаю тебе: они заплатят той же монетой.
— Конечно, — яростно закивал Децимус. — Конечно! Убей их всех.
Челюсть Сарай сжалась. Вот, значит, как Кадра прививал каждому свой фирменный стиль насилия. Он брал их разбитые сердца и перековывал осколки в кинжалы. И всё же, несмотря на то, какой образ сострадающего он выстроил, глаза Кадры оставались пустыми. Когда всхлипы Децимуса утихли, он отнял руку, которой его утешал. — Нам нужно, чтобы нас оставили одних на время обыска.
И вот так просто — сострадание испарилось. Как этого никто не замечал, было выше её понимания.