Ион и его бригада начали с фундамента. Траншея — глубиной метр двадцать, шириной полметра, по всему периметру шестьдесят на двадцать. Копали — вручную, потому что экскаватора не было (экскаватор — это ещё один уровень дефицита, до которого даже Артур не дотягивался). Шесть человек с лопатами — и к концу третьего дня траншея была готова. Ровная, аккуратная, с вертикальными стенками, которые не осыпались — молдаване знали грунт, чувствовали его, как Крюков — чернозём.

Цемент пришёл пятнадцатого — из Тулы, через Артуров канал. Двадцать тонн, в бумажных мешках, на двух грузовиках. Опять — «невостребованные остатки строительной базы». Документы — чистые, подписи — настоящие, печати — круглые. Артур работал аккуратно — я это оценил. Не «налево» и не «из-под полы» — через систему, используя её же механизмы. Излишки, перераспределение, «помощь аграрному сектору». Язык — советский. Суть — предпринимательская. Но — в рамках.

Фундамент заливали неделю. Ион — командовал: тихо, жестами, почти без слов. Его бригада понимала — с полувзгляда, с полуждеста. Как слаженный механизм, в котором каждая шестерёнка знала свою функцию. Бетон — месили на площадке, в самодельной бетономешалке, которую Василий Степанович собрал из старого мотора и бочки (гениальная конструкция, которая в моей прошлой жизни украсила бы Pinterest в разделе «деревенские лайфхаки»).

К двадцать пятому апреля — фундамент стоял. Серый, монолитный, ровный. Шестьдесят на двадцать метров бетона — основа, на которой вырастет коровник. Антонинин коровник. Мой коровник. Наш.

Антонина приходила на стройку каждый день. Утром — до дойки, в пять. Днём — между делами. Вечером — после. Стояла, смотрела, проверяла. Не из недоверия к шабашникам — из любви. К своему коровнику. К своей мечте, которая наконец — наконец! — превращалась из тетрадочного рисунка в бетон и кирпич.

Однажды вечером — в конце апреля, когда фундамент уже застыл и Ион начал выкладывать первые ряды кирпича — я застал Антонину на площадке. Одна. Стоит у фундамента, рука на бетоне — как на чём-то живом.

— Антонина Григорьевна? — окликнул я.

Она обернулась. Не смутилась — не из тех, кто смущается.

— Палваслич. Вот — смотрю.

— Нравится?

Она помолчала. Провела рукой по бетону — шершавому, холодному, серому.

— Знаете, Палваслич… Я двадцать лет коров держу. Двадцать лет — в этом коровнике, где стены мокрые, потолок течёт, вентиляция — дыра в стене, а зимой коровы стоят в собственном… — она не договорила, но я понял. — Двадцать лет я прихожу на работу и думаю: если бы… Если бы стены — нормальные. Если бы потолок — не тёк. Если бы поилки — автоматические. Если бы проход — широкий, чтобы трактор проехал. Если бы… Двадцать лет — «если бы». И вот — стоит. Фундамент. Настоящий. Не «если бы» — а есть.