Все ушли.
Мы одни.
— Прости, что мама это сказала. В её оправдание: она перебрала с выпивкой, а предположение, что твоя невеста знает о том, что ты владеешь арендной недвижимостью менее чем в миле отсюда, вполне логично.
Он не поднимает головы, домывая последнюю тарелку.
— Это не её вина. Я беру полную ответственность на себя. И Блэр знает, что у меня была недвижимость, просто узнала она об этом недавно. Это моя ошибка. Мне не стоило так долго тянуть с признанием. Но я взрослый человек и вполне способен взвешивать риски.
Я. Я — риск. То, что мы сделали раньше, было риском.
Я надеваю розовые перчатки, лежащие под раковиной, и включаю воду.
— Что ж, тебе не следовало так рисковать со мной.
— Ты права, — он ставит тарелку в аккуратную стопку рядом с раковиной.
Я не ожидала, что он согласится так безоговорочно. У меня на несколько секунд перехватывает дыхание, словно кто-то ударил под дых.
Потеряв дар речи, я сосредоточенно тру посуду и ставлю её в сушилку так быстро, как Мёрфи успевает вытирать. Очевидно, что его слова ранили меня, но он даже не пытается сгладить углы или извиниться, что злит меня ещё сильнее. И я даже не знаю, почему так злюсь. Он не мой жених. Я сама добровольно расстегнула платье. Я сама этого хотела.
Хороший человек должен чувствовать сожаление, так ведь? Нет. Хороший человек вообще не стал бы этого делать. Но эта мысль кажется такой же паршивой, потому что Мёрфи — хороший человек. Вот почему мы влюбились друг в друга меньше, чем за две недели. Вот почему восемь лет спустя эти чувства всё ещё живы, пробиваются наружу, пускают корни и тянутся к свету, чтобы расти снова.
Пока тишина затягивается, мои дурацкие эмоции берут верх. Но я отказываюсь плакать. Он не мой. Это Блэр должна плакать. Не я.
Убило бы его сказать хоть что-то? Ну, типа: «Эй, это было круто, но неправильно. Без обид?».
Или…
«Я мудак, что изменил невесте. Я немедленно с ней расстаюсь».
Он этого не скажет, потому что любит её. Это не выдумка. Это реальность, и она чертовски запутана. Уверена, любой со стороны придумал бы дюжину способов поступить лучше, но это, как если бы я кричала Крису, чтобы он проснулся, выплыл на поверхность, боролся и жил. Всегда легче прожить идеальную жизнь, когда она не твоя.
— Я тебе не верю, — говорит Мёрфи.
Я замираю, стаскивая с рук перчатки.
Он вытирает руки, прислонившись к кухонному острову.
— А я, — он усмехается, качая головой, — чувствую себя эмоционально зрелым, раз у меня хватило духу сказать тебе это, потому что мне стыдно. Прошло восемь лет. Ты так долго преодолевала всё, через что прошла. А я двинулся дальше. И всё же, когда я рядом с тобой, я до усрачки боюсь, что ты… — Его голос срывается, кадык дергается, а глаза краснеют.