— О, Иисус! — выдыхаю я, когда он делает именно это.
— Элис, — он проводит языком по моей груди вверх, а его рука скользит под колено, — ты такая охуенно красивая. Я хочу умереть внутри тебя, детка.
Мёрфи сосет кожу на моей шее, пока его таз ритмично врезается в мой.
Его полуприкрытые глаза впиваются в мои груди, когда он приподнимается на руках, упершись ладонями в матрас по обе стороны от моей головы. Кровать скрипит, содрогаясь и немного сдвигаясь, мягкое изголовье глухо постукивает о стену.
— Зачем ты рушишь свой мир? — шепчу я. Глаза тяжелые, сердце готово выскочить из груди, и я не хочу ничего, кроме как заявить права на мужчину, который сейчас внутри меня.
За веками я вижу нас восемь лет назад: мы на диване, Мёрфи входит в меня, а на проигрывателе крутится «Я тебе не принадлежу» Лесли Гор. Мы кончили с разницей в секунды, и он прошептал мне на ухо: «А я хочу, чтобы принадлежала».
Я не знаю, что это значит или значит ли это хоть что-то помимо неконтролируемого притяжения, которое было между нами с того самого дня, как он встретил меня на заднем дворе с Арнольдом Палмером. Но я знаю: с Мёрфи Пэддоном всё будет в порядке. Я его не сломала.
Он жил дальше, сохранив в себе огромную способность любить. Его сердце растягивается без границ. Моё же просто… ломается.
Когда мы целуемся, кажется, что остальной мир исчезает. Возможно, это ощущение возникает потому, что я максимально упростила свою жизнь, почти не заботясь ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне. Но у Мёрфи есть жизнь. Настоящая. Ему есть что терять. Есть люди, которым он может причинить боль. Ответственность и обязательства.
Мы что, вернулись к началу? Я для него — способ сбежать? Ему нужна эта передышка, чтобы прийти в себя?
Вопросы гаснут, когда мы отстраняемся друг от друга; мои пальцы разжимаются, выпуская его спину. Секунд тридцать всё идеально. Полное умиротворение. Каждая клетка моего тела вибрирует от чистого восторга и эйфории.
— Мёрфи. — Его имя срывается с моих губ.
Что же мы наделали?
Прежде чем уязвимость и сожаление успевают заполнить пространство между нами, он перекатывается на бок, прижимая меня к себе так плотно, что между нами не остается ни сантиметра свободного места.
Если он сейчас борется со своей совестью или жалеет, что привел меня сюда, я об этом никогда не узнаю. Я чувствую только его терпеливые губы, прижатые к моему лбу, и нежные руки, ласкающие мою обнаженную спину.
— У Хантера был сердечный приступ. Ему поставили стент21 . И он должен полностью восстановиться, спасибо тебе, — говорит он.