Она отвечает улыбкой — немного грустной, но не безнадежной.
— Кажется, он счастлив. Хорошие родители. Сестры. Он играет в футбол и увлекается театром.
Кусочки пазла встают на свои места.
— Ты познакомилась с Калленом не на матче своего племянника. Ты познакомилась с ним на матче своего сына.
Элис улыбается и кивает.
— Он знает, что приемный?
Она пожимает плечами.
— Не знаю, потому что я никогда не говорила ни с ним, ни с его родителями. Они дали агентству по усыновлению разрешение передать мне свои данные, если я когда-нибудь захочу с ними связаться. Но мы с моими родителями не дали разрешения на передачу им моей информации, по понятным причинам. Кому захочется узнать, что биологическая мать их ребенка была в психиатрической лечебнице?
— То есть ты просто… — я хмурюсь, потому что это разбивает сердце, — ходишь на его матчи и спектакли? Наблюдаешь за ним издалека, но никогда не разговаривала?
— Я лишь хочу, чтобы он был счастлив, а он выглядит очень счастливым. Я не хочу разрушать его жизнь, ведь, похоже, она у него хорошая. Но, — она кусает губу, и на глазах выступают слезы, хотя ей все еще удается улыбаться, — мне нравится видеть его. Я чувствую себя его ангелом-хранителем. А ведь матери именно такие. Да?
— Он, должно быть, был совсем маленьким. Сколько ему было, когда Крис умер?
Ее глаза сужаются до крошечных щелочек.
— Он еще не родился. Я была беременна, когда Крис умер, но тогда еще не знала об этом. Он умер. А через месяц я сняла чудесный домик на две недели в Миннеаполисе.
— Элис, — шепчу я, медленно качая головой, пытаясь осознать все это, — откуда ты знаешь, что это сын Криса?
Ее нога перестает раскачиваться, спина выпрямляется.
— П-потому что это так.
— Но как ты можешь знать?
Она мотает головой из стороны в сторону.
— Потому что у него темные волосы, как у Криса, и… и… — она проводит кончиками пальцев по своим щекам. — У него веснушки, как у Криса в детстве.
Я моргаю. Это всё, на что я способен, потому что остальное тело будто онемело.
— Элис?
Ее широко раскрытые глаза впиваются в мои.
— У меня каштановые волосы.
— Но…
— И у меня были веснушки, когда я был младше.
Ее глаза краснеют, она быстро промокает их уголки и прочищает горло.
— Это не имеет значения, — шепчет она. — Мне было плохо, Мёрфи.
— Не имеет значения? — у меня отвисает челюсть.
Элис качает головой, отводя взгляд.
— Элис, этот мальчик может быть моим, а ты говоришь, что это не имеет значения? Черт возьми, для меня это имеет огромное значение!
Она вздрагивает.
— Не надо, — шепчет она. — Ты не знаешь, через что я прошла.