— Кофе, Мёрфи? — спрашивает она.
Как она может смотреть на меня так, будто вчера ничего не было?
Я пристально смотрю на неё, ожидая, что она сломается, но она — нет. Поэтому я медленно киваю.
— Спасибо.
Она ставит передо мной ещё одну чашку на блюдце и наполняет её.
— Я говорил сегодня утром с Верой, похоже, дамы отлично проводят время. Думаю, нам стоит отправиться в загородный клуб, пройти все восемнадцать лунок, а остаток дня пропьянствовать. Позже там будет фейерверк.
Предложение Хантера повисает в воздухе, пока я безмолвно умоляю Элис снова посмотреть на меня, но она лишь разворачивается и плывёт обратно на кухню, словно совесть для неё ничего не весит.
— Проживи тридцать лет в браке, и у тебя тоже будет своя Элис, — ухмыляется Хантер, заметив, как я наблюдаю за ней.
— Ценю предложение, — говорю я, игнорируя его комментарий про Элис, — но мне нужно доделать работу до приезда Блэр.
— Мне показалось, ты вчера всё доделал.
Я прихлёбываю кофе, выигрывая время.
— К сожалению, одного дня оказалось мало.
— Ладно. Отдам тебе день, но встретимся на ужине в клубе.
Я киваю, потому что это звучит как приказ, а не вопрос.
У Хантера звонит телефон; он щурится, глядя на экран, и бормочет:
— Ну что ещё?
Пока он отвечает на звонок, я использую это как предлог, чтобы уйти на кухню.
Элис бросает взгляд через плечо, расставляя цветы в вазе.
— Вам что-нибудь приготовить на завтрак?
Я опираюсь поясницей о кухонный остров, упёршись руками в край столешницы.
Когда я не отвечаю, она оглядывается снова. В этот раз её руки замирают.
— Я четырнадцать месяцев провела в психиатрической лечебнице, — говорит она, снова повернувшись к вазе, срезая очередной стебель и вставляя его в композицию. — ПТСР. Депрессия. Тяжёлая форма тревожного расстройства. Суицидальные мысли. Но это было тогда. А это — сейчас. Иногда жизнь дерьмовая, иногда нет. Рада тебя видеть. И ещё больше радует, что у тебя всё в порядке.
Она сбрасывает обрезки стеблей в небольшое ведёрко и поворачивается, сложив руки перед собой.
— У меня тоже всё хорошо.
Твою мать.
Моя физическая реакция остаётся скрытой за сжатыми зубами. Она была в психушке четырнадцать месяцев? Какого чёрта? И теперь у неё всё хорошо, и, типа, у меня всё хорошо? И это всё?
Я сглатываю ком в горле.
— Прости, — шепчу я, потому что не знаю, что ещё сказать, и не хочу перетягивать одеяло на себя, но меня переполняют чувства и вопросы, и я понятия не имею, что с этим делать.
После паузы, словно она ждёт, что я скажу что-то ещё, она медленно кивает.
— Спасибо. Я тоже прошу прощения.