Она не желала себе в этом признаваться, но она скучала по той ночи. Порой настолько, что чувствовала его поцелуи на своей коже и разливающийся жар и ее охватывало желание прильнуть к нему. Она ловила себя на этой мысли, зарывалась с головой под одеяла и корила свое предательское тело, которое не подчинялось ей, хотя ей принадлежало.

«Проклятье!» — она, как маленькая, капризная девочка дубасила ногами по тахте, сминая простыни, словно эти удары могли изменить ее желания. Она жаждала оказаться с ним даже просто в одном седле. Все чаще провожала его из окна, когда он садился на рыжего коня и гнал во весь опор в сторону дальних вершин. Вспоминала, как сидела впереди него, откинувшись на его грудь, и его теплая рука обвивала ее вокруг талии, крепко прижимая.

Рида фыркала, осознавая, о чем думает, быстрыми глотками допивала травяной отвар и принималась за домашнее хозяйство. Но мысли о Юсуфе возвращались и тогда она отвлекала себя тем, что принималась проверять и тренировать свою магию. Приспособила стену слева от очага для метания ножей и кинжалов, силой мысли заставляла их вступать в битву друг с другом, словно их держали в руках невидимые войны, гоняла по гостиной чугунок, сперва пустой, а после полный воды. Пустой кружил по комнате, словно в медленном, плавном танце, а полный ей пока никак не удавалось удержать и вода водопадом устремлялась на пол, просачиваясь сквозь доски. Казалось, быстрее сгниет дерево, устилавшее пол, чем она наконец поднимет чугунок и перенесет его от дверей до очага, не расплескав ни капли — ее магия восстанавливалась, но восстанавливалась слишком медленно.

«Зато путала мысли все сильнее», — жаловалась себе Рида.

Она каждый день отправлялась проведать дочь, останавливалась у противоположного края поляны, пряталась за заснеженными мохнатыми ветками елей и украдкой наблюдала, словно воровка, словно она не своего ребенка хотела вернуть, а желала украсть чужого. Наверное, осознание этого доставляло самую пронзительную боль и обиду. Как вышло, что она из законного родителя превратилась в чужого человека? Она столько раз останавливала себя, когда уже была готова погнать лошадь через поляну, на скаку схватить свою девочку и увести с собой. Но она была слишком неумелой наездницей, чтобы исполнить такой ловкий трюк и она еще не была готова сразиться лицом к лицу с песчаными людьми. И как же это было несправедливо.

Хотя бы кто-то выслушал ее и поддержал, сказал, что да, она права, мир не должен отворачиваться от человека, если он совершает ошибки. Но, казалось, мир действительно отвернулся от нее. Она жила в этом доме, под защитой грозных воинов, еда, питье, теплые, свежие одеяла и одежда были в ее полном распоряжении. Никто не ограничивал ее прогулки — но никто за три долгих недели не решился нарушить ее уединения. За это время войны не обмолвились с ней ни словом, словно они поддерживали своего господина. Лишь кивали ей в знак приветствия и спешили убраться подальше.