Жасмин долго не решалась показаться из-под пышных крон деревьев, скрывающих и защищающих ее, он чувствовал, она ожидает наступления ночной темноты и его напускное хладнокровие наконец дало трещину и выпустило на свободу уснувшие за ночь злобу и гнев. Она обманула его, ранила в самое сердце, подарила надежду и уничтожила ее. Ей не нужен был ни он, ни его чувства, ни обещания любить и оберегать ее. Ей был нужен только ее самоцвет. Если бы Юсуф мог позволить себе ее смерть, он бы сжег дотла весь этот лес и ее вместе с ним, чтобы ветер развеял пепел над горами, не оставив о нее ни следов, ни воспоминаний. Память об их страсти отдавалась в груди такой пронзительной болью, что он запретил себе думать о ней. Той ночи никогда не существовало в его жизни. И Жасмин скоро тоже исчезнет из нее. Он вышвырнет ее, как старую, поношенную одежду и обувь. Будь проклята женщина, дарящая сладость обладания ею и одновременно всаживающая в сердце кинжал с ядом.
Но она глупее, чем он думал, если решила, что он позволит ей снова сбежать. Едва солнце приблизилось к горизонту, Юсуф развернулся, подлетел к противоположному краю поляны и изверг волну пламени на заснеженный лесной массив. Огромный костер, жадно поедая замерзшие стволы деревьев и хвою, поднялся высоко в небо и осветил ярким пламенем пологий горный склон. Больше у Жасмин не оставалось выбора.
Он мог бы ей сразу показать, насколько наивными были ее надежды и насколько безысходным положение, но он желал, чтобы она познала всю боль от их потери. Это чувство, когда сотни острых лезвий проникают в тебя и разрывают плоть и ты отчаянно мечешься в агонии, желая защитить хотя бы кроху исчезающего мира, пока нестерпимая боль не поглощает тебя целиком, становясь частью тебя, и ты больше не чувствуешь ничего. Внутри словно все немеет и то, что жило, останавливает свое дыхание и движение. И теперь боль льется не изнутри, она пронзает тебя извне, едва твоя память начинает бередить занемевшие и омертвевшие ткани. И ты сминаешь их, уносишь на глубину и прячешь под плотный панцирь, чтобы никто и никогда не дотянулся, не тронул и не разбудил то, что спит. Но тяжесть от этого груза навсегда лишает тебя легкости и способности беспечно радоваться жизни и новой любви, отдаваться им без остатка. Ты всюду видишь обман и это будит уснувшую боль и ты снова бежишь от нее, бежишь от людей и от всякого проявления жизни. Пусть Жасмин знает и чувствует это, как чувствовал сейчас он.
Она показалась из леса почти сразу, как разгорелся огромный костер. Прошла дальше по поляне уверенным шагом, отважно преодолевая глубокие сугробы, и не показала ни усталости и ни того, что изнывала от холода, который, без сомнения, пробирал ее до костей. Она решительно подняла руки вверх и громко крикнула ему в небо: