— Ваше Величество, здесь нет места случайности. Это закономерность. Прогресс, которым нас пичкают эти «мастера» — прямая дорога в бездну. Машина противна естеству! Лошадь — тварь Божья, понятная, послушная. А эта железная страхолюдина порождена человеческой гордыней!
Граф сжал кулак.
— Мы потеряли покой. Мы едва не похоронили Великую княжну. Ради чего? Ради бесовской игрушки? Ради того, чтобы обогнать ветер? Куда мы спешим, государь? В преисподнюю?
Он поднял кулак в мою сторону. В его глазах плескалась ненависть.
— Завод предать огню. Чертежи уничтожить. А виновных… Тех, кто соблазнил княжну этой ересью, кто вложил в ее голову мысль о «новой силе»… Их место в Сибири. В кандалах. В назидание другим любителям играть с огнем.
— Я поддерживаю графа.
Холодный голос Марии Федоровны заставил Аракчеева умолкнуть. Она даже не встала — вдовствующей императрице это без надобности. Ее слова слышались мне, как комья мерзлой земли на крышку гроба.
— Моя дочь изувечена. Ее красота, ее будущее… все разбито. Вина лежит не на выжившем из ума старике-механике. Виновен идейный вдохновитель. Вина на том, кто подарил ей эту проклятую мечту о скорости.
Тяжелый взгляд матери Императора пригвоздил меня к месту.
— Вы, мастер, лишили меня покоя. Вы отняли у моей дочери лицо. Никакие оправдания не вернут утраченного. Это зло должно быть искоренено.
А вот и окончательный вердикт. Внутри все оцепенело. Она не простит. И уничтожит меня.
Александр молчал. В его взгляде читалась борьба: доводы разума от Ермолова против материнского крика и фанатизма Аракчеева. Весы колебались.
Взгляд Александра не метал молнии, подобно Аракчееву, и не замораживал, как взор матери. В глазах Императора была видна усталость человека, разрываемого выбором между сентиментальностью и государственной пользой.
— Что скажете в свое оправдание, Саламандра? — тихий голос монарха легко перекрыл шум зала. — Граф Аракчеев называет вас злом. Вдовствующая Императрица видит корень бед. Опровергните это? Или признаете вину?
Борис Юсупов сжал кулаки, Ермолов смотрел с одобрением старого солдата, Сперанский — с тревогой.
Я понял стопку исписанных листов.
— Оправдания — удел слабых, Ваше Императорское Величество, — была не была, достали уже. — Я признаю вину.
Шепот прошел по рядам. Аракчеев победно откинулся на спинку стула, Мария Федоровна едва заметно кивнула, ставя точку в приговоре. Преступник сознался.
— Вина на мне, — продолжил я. — Однако заключается она в том, что я породил силу, но не дал ей правил.
Я показательно протянул вперед листы. Сзади подбежал конвоир и схватил листы. С разрешения Александра, их положили ему на стол. Я продолжил: