Но Щит все-таки держался. Я намертво вцепился в родовой Источник, подчистую высасываю все, до чего мог дотянуться. Опустошенный резерв с жадным воем втягивал магию — и тут же целиком отдавал ее, сохраняя избитое тело. Поединок двух Одаренных, равных… ладно, почти равных мастеров боя превратился в банальную потасовку. Грубую, страшную и совершенно не блиставшую ни изяществом, ни даже осмысленностью: немец колошматил меня, я защищался. Это вряд ли длилось дольше нескольких мгновений — но и они показались вечностью. У кого-то непременно должны были закончиться силы.
И у меня их все-таки оказалось чуть больше.
Удары сначала стали чуть слабее, потом чуть реже — и когда немец окончательно скис и дал мне вдохнуть, я врезал в ответ. Почти не целясь, наотмашь, не кулаком, даже не заклятьем — чистой силой Дара, разом опустошая все остатки резерва. И промахнуться с такого расстояния было попросту невозможно: волна сырой и почти бесконтрольной мощи хлынула из моих ладоней, хлестнула из арки во двор, прокатилась над мостовой — и устремилась дальше, вверх, снося стекла в окнах и срывая черепицу с крыш.
Немца отшвырнуло на три десятков шагов и с хрустом впечатало в стену. Он на мгновение словно прилип к ней, но когда из меня перестала лупить магия — повалился вниз. Не полупрозрачной тенью, а самым обычным человеческим телом, изломанным и похожим на то ли мешок с костями, то ли на марионетку, вдруг лишившуюся веревок.
Даже сильного Одаренного такой удар должен был прикончить — или хотя бы вырубить на несколько часов. Но немец не только уцелел, а еще и попытался подняться. Сначала на четвереньки, потом на одно колено…
И только потом рухнул обратно на камни: я все-таки успел чуть раньше. Проковылял через двор на подгибавшейся ноге и врезал — без всякой магии. Просто пнул под ребра и добавил кулаком в челюсть. И только потом уселся на поверженного врага сверху и зажег на ладони крохотного Горыныча. Не для острастки — вряд ли хоть кого-то из нас сейчас испугало бы заклятье, сотворенная на жалких остатках резерва — только чтобы рассмотреть того, кто только что чуть не вышиб из меня дух.
Вблизи боец-невидимка выглядел не таким уж и грозным: невзрачным и тощим — не жилистым, а скорее даже хрупким. Сложно было поверить, что в тщедушном теле ростом на голову ниже меня могла скрываться такая силища. Да и лицо у немца оказалось под стать: совершенно никакое, обычное. Узкое, гладко выбритое, с водянистыми рыбьими глазами, недобро зыркающими из-под влохматившейся челки, в которой темных и седых волос было примерно поровну.