Рессел помолчал. Минуту назад он высказал все, что думал по поводу возни со стажерами, а Линден, как это часто бывало, его не услышал — или услышал, но все забыл.

— Ты бы еще предложил мне открыть кружок моделистов для наших школяров. Линден, давай лучше поговорим о чем-нибудь повеселее, чем мое беспросветное будущее. Ты так и не рассказал мне, как закончилась та история, когда тебя вызвали к начальнику факультета… Или можем обсудить местную архитектуру. Смотри, сколько всякой древности.

Центральная площадь с торговыми кварталами, окруженная наспех укрепленными — постарались реставраторы из научного института — развалинами городской стены, осталась позади; единственным напоминавшим о ней ориентиром была ступенчатая асимметричная башня, построенная, как и многое здесь, из добытого в шахтах за городом желтого камня. На верхушке башни помещались огромные часы. Витые стрелки, украшенные резьбой и покрытые тончайшей радужной пленкой, столетиями неумолимо двигались от символа к символу на темном циферблате. Когда часы отмеряли новый отрезок времени, ветер доносил до городских окраин глухой низкий бой.

Джон взглянул на часы и сверил их со своими.

— Отстают на двадцать секунд, — сказал он.

Линден хмыкнул.

— Найди городского часовщика и расскажи ему об этом.

— Непременно. В следующий раз, — и, вспомнив, что следующий раз будет без Линдена, Джон мрачно уставился себе под ноги.

Извилистая улица все дальше тянулась вдоль невысоких зданий. Тротуар по мере продвижения вперед становился неубранным и разбитым. Под ботинками пилотов захрустела смесь песка и гравия. Исчезли кафе, магазины, изящные вывески антикварных лавок; дома слева и справа от дороги уже не производили впечатления ненавязчиво и со вкусом обновленной старины. Одни, перекошенные и ветхие, с пятнами сырости на фасадах, не падали на прохожих только благодаря металлическим стяжкам, врезавшимся в грязные стены; другие были облеплены наспех сооруженными пристройками, некогда выполнявшими роль кладовок и мастерских, — похоже, теперь в них проживали целые семьи. Во дворах возились по хозяйству женщины в рваных платьях. Рядом бегали дети, чьи лица и ступни были покрыты пылью, а голодные глаза косили в сторону чужих карманов. Аромат пряностей и кофе сменился вонью помоев. Из неисправной колонки с шумом текла в канаву зеленоватая, пахнувшая гнильцой вода. Убогий быт неблагополучного района обнаруживался повсюду: на веревках между домами сушилось несвежее белье, из распахнутых окон вниз летели огрызки. Кое-где над неровными крышами поднимался густой черный дым — здесь до сих пор готовили еду на горелках, заправленных масляным топливом.