У Рессела промелькнула некая догадка, и он, не зная пока, что именно и зачем делает, осторожно протянул руку и тронул стакан; свет заплясал на воде, то ярко вспыхивая, то угасая. Джон стал потихоньку, медленно и плавно двигать стакан от себя, словно пересекая невидимую границу. Взгляд мальчика сначала заново скользнул по стеклу, затем нерешительно переместился на пальцы Рессела, продвинулся от кисти к плечу и наконец, пристальный и тревожный, добрался до его лица.
— Ну здравствуй, — сказал Джон.
Глава 15
Мальчик не ответил. Он смотрел не то на Рессела, не то куда-то сквозь него с той же сосредоточенностью, с какой минуту назад созерцал блики на поверхности воды. Рессел не был уверен, что ребенок понимает обращенную к нему речь, но на всякий случай сообщил:
— Бояться меня не надо. Я не собираюсь тебя обижать.
Как и большинство пилотов, Джон, помимо универсума, знал с десяток наречий — одними владел свободно, на других кое-как читал и переговаривался с диспетчерами. Он мог бы проверить, не отзовется ли беспризорник на знакомую речь, но решил, что пока не время: во всем облике мальчика читалось явное намерение держаться незаметно и не вступать в контакты. Поэтому Рессел ограничился тем, что известил соседа о своих мирных помыслах, однако и на этот раз не получил ответа.
Остаток вечера они провели, украдкой наблюдая друг за другом: Джон ворочался, тщетно пытаясь уснуть, а мальчик, по-видимому, искал в нем или в окружающей среде некую угрозу и потому старался не выпускать из поля зрения чужого человека и двери в коридор. Его лицо с отпечатком пожизненного недоедания, беспокойный взгляд и напряженная поза пробудили в Ресселе, пусть тот и был углублен в собственные горести, некоторое сочувствие. После злополучной прогулки по трущобным кварталам Песочных Далей Джон воспринимал мальчишку исключительно как живую проблему, а теперь с грустью думал, что бродяге здорово досталось: вначале его едва не прибили булыжником, потом забрали неизвестно куда, где он терпел осмотры, процедуры, неудобную повязку и вряд ли понимал, зачем все это нужно; а даже если и понимал — отчего-то не хотел или не мог обменяться хоть словом ни с кем, даже с милыми девушками из числа младшего персонала. В общем, как бы Рессел ни относился к беспризорнику, стоило признать: на его рыжую голову свалилось немало испытаний, и, похоже, они не прошли даром.
Ребенок пребывал в странном оцепенении: он продолжал неподвижно сидеть на постели, сомкнув грязные пальцы здоровой руки на запястье перевязанной и поджав под себя босые ноги. Растрепанные волосы лезли в рот, в беспорядке падали на лицо и плечи. Плотные кольца бинтов пересекала надпись: Джон прочел незамысловатое имя, занесенное в базу медцентра, и десять цифр — дату прибытия «Громобоя» на станцию. В последний год войны, когда в армии перестали выдавать новые идентификационные браслеты взамен утерянных, а считыватели информации постоянно выходили из строя, так помечали раненых и убитых. Если установить личность погибшего не представлялось возможным, на тело просто наносили номер несмываемой краской. Позже Рессел два или три раза встречал живых людей с такими номерами — в Четвертой до недавних пор служил пилот, который наотрез отказывался убрать с голени расплывшуюся черную отметку и гордился ею не меньше, чем Итху Немиру — своими татуировками, сгоряча сделанными по молодости.