— Да тут в карантине какой-то ребенок, и с ним явно творится что-то не то: обычно дети задают вопросы, а этот ничего не говорил и ошалело пялился в потолок. Я наблюдал за ним от скуки. Ему чем-то не понравилась кровать. Он, подумайте только, залез под нее, да еще пытался содрать с руки повязку. А как он ел!.. Страшно было смотреть. В общем, весьма занятный персонаж.
— И где он теперь? — полюбопытствовал Рессел.
— Понятия не имею. Я недавно выходил в уборную, а когда вернулся, его уже не было. Может, сбежал, хотя я плохо представляю, как он это провернул. Если он вдруг появится опять, сами на него полюбуетесь.
«Я его уже видел», — чуть было не ответил Рессел, но промолчал. Еще не хватало рассказывать этому придурку, откуда взялся мальчишка.
— Ладно, — разочарованно протянул Дан. — Вас, видно, и правда лучше не трогать. Пойду курить. Если датчик задымления в коридоре сработает, здесь на пару минут станет весело.
Рессел мысленно пожелал ему не возвращаться и с тоской вспомнил о пачке сигарет — она осталась в кармане запертых в кладовой брюк. Спать расхотелось. Колено глухо ныло. Джон закрыл глаза и задумался.
Глава 12
Итак, врач, возглавлявший комиссию, ясно дал понять, что о работе придется забыть. Теперь все зависело от решения директората. Иногда списанным пилотам Четвертой предлагали другую работу в городке или на станции: молодежь расходилась по техническим и производственным бригадам, более опытные занимали должности диспетчеров или инструкторов. Кого-то даже включали в состав управления. В сравнении с регулярными рейсами все это выглядело уныло, но позволяло жить дальше, не беспокоясь о самостоятельном поиске заработка и способов унять тоску. Поэтому почти все пилоты, чья работа на дальних рейсах по разным причинам заканчивалась до срока, чаще всего соглашались на перевод в наземные службы. Однако и это предлагали не каждому. Что касалось Рессела, то возраст и участие в войне однозначно говорили в пользу отставки, а уж после истории, в которой фигурировали препарат № 1920, нелегальный пассажир и утаенное от врачей больное колено, Ресселу стоило рассчитывать не на благорасположение начальства, а на дисциплинарное взыскание или даже крупный штраф, а то и отказ в доле пенсионных выплат. Впрочем, первое время Джон мог не зависеть от размера пенсии: за годы работы у него появились кое-какие сбережения — скромные по меркам большинства, но достаточные для непритязательного существования, а другое Джона и не интересовало.
Так вышло, что он мало думал о деньгах и почти не умел их тратить. В определенном смысле он вообще не знал, как жить и заботиться о самом себе вне боевого, а затем грузового флота. Каким бы странным ни казалось это при его тяге к одиночеству, Джон бывал сравнительно спокоен лишь тогда, когда сознавал себя элементом той или иной исправно функционирующей системы, всецело вовлеченным в ее организованную и четкую работу. По сути, вся его жизнь, начиная школой и заканчивая Четвертой грузовой, была подчинена принадлежности к подобным системам — и это его устраивало. Четвертая ставила перед Ресселом понятные задачи и требовала их правильного выполнения, взамен обеспечивая его заработком и удовлетворяя бытовые нужды — а в этом отношении Рессел с юных лет был неприхотлив.