— Как нога, болит? — нарушив молчание, со всей возможной деликатностью поинтересовался Линден.

Джон грустно улыбнулся.

— Не так сильно, как позавчера. Ничего, без регулярных нагрузок она должна вести себя тише. Ну, я надеюсь.

— Почему бы тебе не согласиться на эту замену сустава, или как оно называется — то, что тебе предлагали? Ты ведь не завтра улетаешь на эту несчастную базу.

— С тем же успехом я мог бы обратиться в любой военный госпиталь. Не хочу быть беспомощным и валяться на койке, пока можно обойтись без вмешательств. И вообще, хватит про мою ногу. Расскажи лучше, как идет подготовка к вашему торжеству.

Крау скомкал салфетку и бросил ее на поднос.

— Лучше не спрашивай… Сегодня утром я был уверен, что Анна от меня откажется, а ее подруги разругались с оператором кухонной линии из-за праздничного меню. В жизни больше не соглашусь ни на что подобное.

Рессел, хоть и пребывал в мрачном расположении духа, не преминул поддеть товарища:

— Это тебе понадобится только в том случае, если ты вознамеришься во второй раз жениться, а для такого ты староват.

— Ну уж нет, одного раза будет достаточно. Знаешь, Джон, — сказал вдруг Линден. — Мне кажется, ты вот чего не понимаешь: жизнь — такая штука, в которой постоянно что-нибудь меняется, и не всегда это происходит так, как нам хотелось бы. Но мы должны приспосабливаться и двигаться дальше — в этом-то и суть. Думаешь, мне легко далось решение выйти в отставку?

Джон покачал головой.

— В эти дни я не раз думал о том, каково тебе будет, Линден, но потом решил, что за тебя нечего переживать — вы с Анной знаете, что делать.

Линден с теплотой посмотрел на напарника.

— Ты тоже знаешь, старик, я уверен. Просто тебе с твоей упорядоченностью всего и вся труднее принять эту бестолковщину. Главное — не гасить ходовые огни раньше времени.

Помолчав, Линден продолжил:

— Я бы на твоем месте, наверно, напился с горя, а потом начал бы все сначала — пусть даже и на ремонтной базе Б-216, если уж тебе так захотелось.

— Отличный способ, — ответил Джон. — Я когда-то им пользовался, но повторять не хочется.

Покончив с бродяжничеством, Рессел не притрагивался к спиртному и всерьез напился один-единственный раз, на второй или третий год своей работы в Четвертой — после того, как был вынужден вручную тушить возгорание, возникшее незадолго до прибытия на станцию в машинном отсеке старого грузового корабля.

Откровенно говоря, Джон и по сей день считал, что успешное приземление задымленного судна стало заслугой совсем не второго пилота — растерянного юнца, вышедшего в первый стажерский рейс и совершенно не готового к тому, чтобы в одиночестве остаться за пультом при заходе на посадку, — а старшего диспетчера смены Евы-Лизы Градиц. Именно она, бывший капитан пассажирского судна, фактически посадила корабль, спокойно и твердо диктуя запаниковавшему стажеру порядок действий, пока Джон боролся с отказавшей системой пожаротушения и аварийным оборудованием. Вернувшись в кабину, Рессел услышал в динамиках дружный выдох всей диспетчерской бригады и прерывистые хлопки: люди в башне командного пункта радостно ударяли друг друга в ладони. На платформе их ждали два пожарных расчета и целая толпа врачей. Джон спустился по трапу, волоча на себе второго пилота — с ним, целым и невредимым, случился обморок сразу после посадки. Незадачливого стажера довольно быстро привели в чувство и временно отстранили от работы. Пришедшая из диспетчерской Ева-Лиза, энергичная и строгая немолодая дама, которую узнавали по голосу все пилоты Четвертой, неожиданно крепко обняла Рессела и заявила, нимало не смущаясь тем, что вокруг собралась толпа: «Вот теперь, капитан Джон, мы с тобой пойдем и как следует напьемся». И он пошел с ней в пивную, как был — грязный, пропахший гарью, с болтавшимся на шее респиратором и в пожарных рукавицах, — и они действительно как следует напились и проговорили до утра над бутылью с горькой настойкой, пока Джон не заснул, уронив голову на стол. Надо сказать, позже он ни разу не пожалел об этом. Вскоре Рессел был награжден орденом за безупречный выход из аварийной ситуации, а диспетчер Градиц получила персональную благодарность. Но главным, пожалуй, оказалось то, что Ева-Лиза, много лет жившая в одиночестве — причины его становились ясны при виде выцветшей траурной ленты на отвороте ее форменного жакета — после этого происшествия приобрела в лице Джона товарища и собеседника, а тот, в свою очередь, с удовольствием приглашал ее побродить по городу в свободные вечера. Несколько лет назад Евы-Лизы не стало, и Джон изредка приносил к нише со скромной керамической урной цветы.