Осушив очередной стакан с компотом, Линден перегнулся через стол и, понизив голос почти до шепота, сказал:

— Мне кажется, его скоро отстранят. Здесь нужен опытный человек, но не такой, чтобы опять к месту прирос. Было бы хорошо, если бы вместо него назначили кого-нибудь из наших ребят.

— Для этого годится не всякий хороший пилот, — сказал Рессел. Он кое-как допил чай и задумчиво теребил в руках добавочный пакетик заварки. — Отставным пилотом для этого вообще быть необязательно. Представь себя или меня на этом месте и поймешь, о чем я говорю.

— Ладно, старик, мы сейчас говорим о тебе, а не о нем, — перебил его Линден. — Кстати, куда он там хотел тебя порекомендовать?

— Ремонтная база Б-216, — ответил Джон. — Им нужен кто-то, кто готов заниматься бортовой вычислительной техникой, которая идет в расход.

— Где это вообще находится?

— Не знаю. Но я согласился.

Линден достал из кармана справочный планшет и ввел номер базы в поиск, после чего поднял на Рессела изумленный взгляд.

— Джон, да ты с ума сошел! Пойди к нему и откажись, пока не поздно. Это дыра, нет, дырища, дырее просто не бывает!

Рессел взял у напарника планшет, чтобы сориентироваться на карте, и то, что он увидел, не вызвало в нем душевной бури.

— Ну дыра и дыра. Доберусь дня за четыре. Все равно мои дела вряд ли могут сложиться хуже, чем сейчас.

— Ты согласился и даже не посмотрел, где эта идиотская база? На тебя это не похоже. Джон, в такие места раньше свозили ссыльных, а ты хочешь поехать туда добровольно. Догадываюсь, почему они так долго ждут замену выбывшему специалисту.

— Я тоже об этом догадываюсь. Как и о том, что Дален предложил мне эту работу не из добрых побуждений, а просто потому, что его приятелю позарез нужен хоть кто-нибудь, кто согласится туда приехать.

Линден вздохнул. С Джоном было сложно говорить о некоторых вещах, и все-таки он решил попытаться.

— Не понимаю, старик, зачем тебе теперь нужна работа. Штрафовать тебя не стали, а военная пенсия вдобавок к трудовой — неплохая возможность поселиться где-нибудь в тихом местечке и заниматься чем угодно, да хоть огород выращивать.

Рессел не ответил. Глубоко внутри он понимал, что после войны именно работа, поначалу принудительная, стала единственным стержнем, не позволившим рассыпаться на части его рассудку и туловищу — правда, при этом проткнувшим насквозь и то, и другое. Джон точно не знал, в какой момент его окончательно замкнуло, но, скорее всего, это случилось годам к тридцати, когда его мышление, непрестанно подвергавшееся ограничениям извне, наконец приспособилось естественным образом ограничивать себя самостоятельно, и Рессел обнаружил, что единственный смысл его жизни — как можно дольше доставлять грузы в разные точки пространства, а любые попытки пересмотреть эту идею вызывали у него раздражение и тревогу. Объяснять такое человеку, который через день собирался заключить брак и вообще имел все основания надеяться на спокойную счастливую старость, было бесполезно.