— Не сделает. Подружатся, — улыбнулся я.

Маша одарила меня тем специфическим детским взглядом, который ясно говорил: «ты мне врёшь, но я, так и быть, промолчу». Умная девочка. Убежала, обратно в подсобку.

Теперь два пациента спали.

Барсёнок в подсобке, на кушетке, в пелёнке. Саламандра в тазу, по шею в тёплой воде. Приёмная пахла гарью, палёным линолеумом и горелой синтетикой. Руки чуть подрагивали, адреналин отпускал, и это молодое тело, ещё не привыкшее к таким перегрузкам, настойчиво требовало хоть чего-нибудь тёплого внутрь.

Чайник. Мне срочно нужен чайник.

Моей единственной бытовой роскошью был электрический чайник, купленный на барахолке за триста рублей. Маленький, белый, с треснувшей крышкой и замотанным изолентой шнуром. Он закипал с таким надрывным воем, словно его лично оскорбляли каждый раз, когда заставляли работать.

Я воткнул штекер. Чайник застонал и принялся за дело.

Пока он мучился, я достал из верхнего ящика жестяную банку.

Потёртую, круглую, с облупившимся рисунком: когда-то на ней был парусник, но остался только призрак кормы и кусок мачты. Банку я забрал из дома родителей.

Точнее, сбежал с ней, потому что смотреть на живых маму и папу, зная то, что я знаю, и делать вид, что всё нормально, пока не получалось. К этому надо привыкнуть.

А пока забрал чай и съехал. Они к таким выходкам привыкли, всегда были понимающими.

Открыл крышку.

Внутри находилась смесь, которую я составлял годами. Чёрный крупнолистовой как база, сушёный чабрец для тепла и горчинки, щепотка мяты для свежести, несколько ягод шиповника для кислинки и цвета, от них настой делался красноватым, закатным.

В прошлой жизни я добавлял ещё лаванду, она давала финальную ноту, но здесь нормальной лаванды пока не нашёл. На рынке продавали труху, пахнущую стиральным порошком.

Заварника не было. Я бросил ложку смеси в тяжёлую зелёную кружку со сколотой ручкой и плеснул крутого кипятка. Чайные листья закружились, разбухший шиповник всплыл и тут же начал тонуть. Привычным движением накрыл кружку блюдцем.

Четыре минуты. Не три, не пять. Четыре.

Эту цифру я вывел эмпирически лет двадцать назад и с тех пор не менял. Некоторые константы не нуждаются в пересмотре.

Двести сорок секунд. Снял блюдце.

Пар поднялся, и в приёмной, пропахшей гарью, вдруг запахло чабрецом и мятой. Маленькое портативное чудо в кружке со сколом.

Первый глоток: горячий, горький, с кислинкой на выдохе. Я закрыл глаза, и на секунду шестидесятиоднолетний старик внутри молодого тела позволил себе просто выдохнуть.

Второй глоток — плечи опустились. Третий — руки перестали дрожать.