Я промолчал, потому что говорить было незачем: знал всё это наизусть. Те же объявления и цены, те же клоповники на фотографиях, те же помойки за окнами. Спальный район Питера. Рынок, на котором квартиросъёмщик всего лишь кошелёк на ножках.
— Знаю, — сказал я. — Сам ищу. Та же картина.
Кирилл поднял на меня взгляд. Что-то в нём промелькнуло, быстрое, как щелчок выключателя, и я увидел, как рождается идея: зрачки его расширились, брови поползли вверх, рот приоткрылся, и всё лицо вспыхнуло отчаянным, лихорадочным озарением.
— О! — выдохнул он. — Так вы тоже ищете?
— Ищу, — подтвердил я, не понимая, к чему он клонит.
— А может… — Кирилл подался вперёд, упёрся ладонями в прилавок и посмотрел на меня с выражением утопающего, который увидел бревно. — Может, тогда вместе⁈
Мой глаз дёрнулся. Левый, нижнее веко, мелкий непроизвольный тик, который появлялся у меня в моменты, когда реальность подкидывала что-то настолько неожиданное, что мозг отказывался обрабатывать информацию с первого раза.
В каком ещё смысле «вместе»?
Глава 24
Шведская семья что ли? Я на такое не подписывался! Чужды мне всякие извращения…
На лице у меня это, видимо, отразилось,потому что Кирилл шарахнулся и замахал руками.
— Вы не так поняли! — голос у него подскочил. — Не в том смысле! Мы с девушкой снимаем двушку. Одну комнату занимаем. Из второй на днях съехал жилец, парень, который тут со мной работал, в Москву свалил, и хозяйка заявила: если до конца месяца не найдём замену и не потянем за всю квартиру целиком — вылетаем. У нас таких денег нет.
Выпалил он всё на одном дыхании, к концу фразы уже не говорил, а почти умолял, и руками чертил в воздухе какие-то схемы, которые должны были объяснить геометрию квартирного вопроса.
Я выдохнул. Тик на левом веке отпустил.
То есть он зовёт меня в соседнюю комнату, в съёмную двушку, где живёт пара. Коммуналка, считай.
Питер, классика жанра. Полтора века одного и того же — от дореволюционных доходных домов до нынешних съёмных квартир. Общая кухня, общий коридор, чужие за стенкой.
Шестидесятилетний интроверт у меня внутри скривился. Утренняя очередь в ванную, когда тебе к девяти, а кто-то решил отмокать с пеной сорок минут. Чужие волосы в сливе. Кулинарные ароматы на общей кухне, которые лезут в одежду. Разговоры через стенку, которые ты слышишь, даже если очень не хочешь. От всего этого я последние тридцать лет той жизни прятался в своей квартире, где было тихо. По-настоящему тихо.
Та жизнь закончилась. В этой я сплю на медицинской кушетке с провалившимися пружинами и встаю каждое утро так, будто меня всю ночь складывали и раскладывали.