Разбудила меня тишина. Та самая, квартирная, мягкая, в которой только часы тикают где-то в коридоре да город снаружи гудит еле слышно.
Над головой — белый, ровный, обычный потолок. Через шторы пробивался серый питерский свет, утренний всё-таки, и в нём лениво плавали пылинки.
Я полежал минуту, привыкая. Спина молчала. Впервые за две недели — молчала так, будто её подменили: каждый позвонок там, где ему положено быть, мышцы вдоль хребта расслаблены, ни хруста, ни щелчка.
Поднялся. В квартире было пусто, из-за двери Кирилла ни звука. Ушли оба: он в свой салон, Лиса в кофейню к шести. Часы в коридоре показывали семь сорок.
Желудок напомнил о себе настойчивым ворчанием. Последний раз я ел вчера днём — пирожок Валентины Степановны и чай. Восемнадцать часов как я посчитал, вот организм и сопоставил с расходом и предъявил счёт.
Кухня. Холодильник чужой, конечно.
Открыл, заглянул. Яйца — десяток, почти полный. Масло в маслёнке. Куриный паштет в стеклянной банке. Батон нарезной в пакете, свежий. Молоко. Кусок сыра в пищевой плёнке.
Всё это — Кирилла и Лисы, купленное на их копеечные зарплаты.
Блин. Дилемма.
Глава 25
Я постоял перед открытым холодильником, и внутренний шестидесятилетний дед строго нахмурился и произнёс то, что положено произносить в таких ситуациях: так делать некрасиво. Чужая еда есть чужая собственность, и никаких оговорок тут быть не может. Неважно, что живот сводит, неважно, что ближайшие магазины ещё не открыты.
Но калории нужны сейчас. Руки дрожат, внимание расфокусировано, диагностика страдает. А у меня больше двадцати приёмов в день и зверь, которому я могу случайно вколоть не ту дозу, потому что в глазах поплыло от голода.
Прагматизм победил этику со счётом три-ноль.
Я разбил на сковородку четыре яйца, поджарил тосты, намазал паштетом, сварил кофе в турке, которую нашёл на полке. Сел за стол, съел всё за семь минут и вымыл за собой посуду.
Вечером зайду в супермаркет и забью холодильник доверху. Компенсация за моральный ущерб, нанесённый чужому холодильнику. Совесть скрипнула, но удовлетворилась авансом.
Пет-пункт встретил меня сюрпризом. Тот стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, в знакомом пальто и знакомых очках-блюдцах, и пританцовывал от утреннего холода так, будто под ним был не асфальт, а горячая плита.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша засияла, увидев меня, и я подумал, что если когда-нибудь в Питере отключат электричество, можно использовать её улыбку вместо уличного фонаря. — Я пришла пораньше! Думала, вдруг вы уже открыли, а тут закрыто, и я стою, и холодно, и…