Я отвернулся. На столе лежал пациент, и он был важнее всего остального, включая чудаковатых девушек, не умеющих читать объявления.
Навёл браслет — последний контрольный скан.
[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 74%. Надрыв: сектор 3–4, длина 0.8 мм. Энергопотери: минимальные. Статус: допуск к операции]
Семьдесят четыре процента. Хуже, чем хотелось бы, но стабилизирующий раствор за ночь сделал своё дело, временная заплатка держала, и у меня было окно.
Первый надрез. Скальпель рассёк кожу вдоль правого бока, в области третьего-четвёртого ребра, там, где тень пульсировала сильнее всего. Кожа, подкожный слой, и под тканями открылось то, ради чего я всё это затевал.
Оболочка Ядра. Тонкая, полупрозрачная плёнка, мерцающая изнутри глубоким фиолетовым светом — красивая, если не знать, что от её целостности зависит жизнь зверя. А в том месте, куда пришёлся удар, свечение срывалось в рваное мерцание, и по краю, как паутинка, шла трещина — тоненькая, меньше миллиметра.
Сейчас зашью, и всё будет в…
Оболочка дрогнула.
Трещина двинулась. Медленно, она поползла от края надрыва вправо, удлиняясь на доли миллиметра в секунду, потому что давление тканей, которое снаружи прижимало оболочку и не давало ей расходиться, я только что снял скальпелем. И трещина, освобождённая от этого давления, поползла.
Мой базовый сканер этого не мог показать. Не умел, не тянул — глубинного скана браслет не давал, а трещина сидела в толще оболочки, невидимая снаружи, и копила напряжение, как сжатая пружина.
Из расширяющегося разлома с тихим шипением повалила тень — не лёгкая рябь по шерсти, а густая, плотная, тёмно-фиолетовая энергия Ядра, которая выползала клубами, стекала по оболочке и капала на стол, оставляя чёрные пятна, от которых металл темнел, как от ожога.
Ядро вытекало. Если оболочка разойдётся полностью — Ядро схлопнется за пару минут, и никакой шестидесятилетний опыт не поможет, потому что пустое Ядро — мёртвый зверь, и воскрешать пока не научились ни в этом времени, ни в том, откуда я пришёл.
Глава 16
Руки не дрогнули. Они давно разучились это делать на операции. Но где-то внутри, в том месте, где обычно живёт спокойствие, стянулся холодный узел. Старый знакомый. Тот самый, от которого тридцать лет назад поседели виски, а сорок лет назад я впервые не смог уснуть после смены.
Левой рукой я зажал края трещины — двумя пальцами, указательным и средним, прижимая оболочку, чтобы не дать разлому ползти дальше. Под пальцами она была скользкая, живая, пульсировала, как вена, и удерживать её — всё равно что ловить мокрую рыбу: чуть сильнее сожмёшь — порвёшь, чуть слабее — уползёт.