Мир остановился. Дождь за окном замер. Флаконы на стеллаже перестали позвякивать. Даже Искорка в подсобке, кажется, задержала дыхание.
Я стоял, смотрел на Ксюшу Мельникову и чувствовал, как у меня дёргается левый глаз, и остановить это подёргивание усилием воли не получалось.
— В смысле? — произнёс я. — А зачем ты тогда сейчас стояла рядом, училась выдавать пета и улыбалась?
Глава 21
Ксюша стояла передо мной, и на её лице происходила борьба такого масштаба, что, будь это лицо побольше, туда поместился бы ещё и зрительный зал.
Вина боролась с желанием объясниться, желание объясниться — с пониманием, что объяснение будет звучать безумно, а понимание — с тем фактом, что объяснение всё равно придётся дать! Я стоял в полутора метрах и смотрел на неё взглядом, от которого, по моему опыту, ординаторы в «Северной звезде» начинали заикаться.
Ксюша не заикалась. Она набрала воздуха, поправила очки, которые немедленно съехали обратно, и выдала:
— Я вчера вечером раскинула карты Таро.
Я ждал продолжения, поскольку фраза «я раскинула карты Таро» в качестве объяснения чего-либо, кроме собственной доверчивости, продолжения требовала.
— И ещё проверила натальную карту, — добавила она, причём тон её был таким серьёзным, таким прочувствованным, что на секунду мне показалось, будто речь идёт о результатах биопсии, а не о колоде картонок с нарисованными скелетами. — У меня сейчас ретроградный эфир в шестом доме исцеления.
Я моргнул.
— Ретроградный… что?
— Эфир! — она сказала это с нажимом, словно повторяла очевидное для ребёнка, который никак не может запомнить, что дважды два — четыре. — В шестом доме! Шестой дом отвечает за здоровье и служение. Когда эфир в нём ретрограден, всё, к чему я прикасаюсь в медицинских учреждениях, будет ломаться и падать. Это космический закон! Тот мешок с кормом — прямое доказательство.
Она говорила быстро, на одном дыхании, наращивая темп, как поезд, у которого отказали тормоза, и глаза за стёклами очков горели лихорадочным огнём.
— Я проклята на неуклюжесть, Михаил Алексеевич! — выпалила она, и в голосе её зазвенело подлинное отчаяние. — Я опасна для ваших пациентов! Я несу хаос!
В клинике стало очень тихо.
В подсобке Пуховик чихнул. Снежинка вылетела из-за дверного проёма, описала дугу и приземлилась на мой рукав. Искорка пустила пузырь.
Я сделал глубокий вдох. Потом ещё один, поскольку первого не хватило. Потом прикрыл глаза ладонью, и этот жест — рука на лице, пальцы сжимают переносицу — был жестом шестидесятилетнего профессора, который только что услышал от студента, что гравитация работает по понедельникам, а по четвергам у неё выходной.