Зинаида Павловна кивнула.
— Хорошо, Михаил Алексеевич. Завтра утром принесу. С ковриком и с корзинкой.
— Договорились, — кивнул я.
Затем собрал сумку, застегнул замок и, укладывая сканер во внутренний карман, спросил — стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко, между делом, как бы случайно:
— Кстати, Зинаида Павловна. А Машу давно не видел. Она не болеет?
Я задал этот вопрос обычным тоном, но внутри всё натянулось, потому что тревога, которая скреблась под рёбрами с обеда, за последний час только окрепла, и я не мог объяснить почему. Интуиция, может быть. Или шестьдесят лет опыта, которые научили замечать, когда из привычной картины исчезает деталь.
Зинаида Павловна замерла. Чайник за её спиной щёлкнул, выключаясь, и щелчок этот прозвучал неожиданно громко в тишине, которая упала на кухню. Лицо старушки изменилось мгновенно, на глазах, будто кто-то протянул руку и стёр с него всё тёплое и гостеприимное. Осталась усталость, горечь и что-то похожее на страх. Да это определенно был он.
Старушка тяжело опустилась на стул. Плечи ссутулились, руки легли на колени, и она сидела так несколько секунд, глядя в пол, прежде чем подняла на меня взгляд.
— А ты не знаешь про неё ничего, Михаил Алексеевич? — голос был тихий, севший, и в нём не было вопроса. — Беда же случилась у них… Страшная беда…
Глава 26
Зинаида Павловна сидела на стуле так, будто с неё разом вытащили все кости. Плечи провалились вперёд, руки лежали на коленях, и пальцы мяли край фартука, словно она не знала, куда деть руки и саму себя.
Я не торопил. Стоял у кухонного стола, и медицинская сумка тяжелела в правой руке, хотя весила ровно столько же, сколько минуту назад.
— У Машеньки… — голос дрогнул, Зинаида Павловна сняла очки с цепочки и протёрла стёкла кончиком фартука, хотя стёкла были чистые. — Тобик у них заболел. Семейный пет, Иглошерстный Барсук. Старенький уже, лет семь ему, может, восемь. Добрый был, тихий, никого никогда не обидел, Машенька на нём верхом каталась, когда маленькая была.
Она уже говорила «был».
— Со вторника лежал, не ел. Маша от него ни на шаг не отходила, всё плакала, гладила, — продолжала старушка. — А вчера вечером Тобику совсем худо стало — дышать перестал, иглы посерели. Родители скорую вызвали. Увезли его в Центральный Фам-госпиталь. Маша там, при нём, в коридоре ночевала. Мать мне утром звонила, говорит, что врачи руками разводят.
Зинаида Павловна подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.
— Руками разводят… — повторила она и всхлипнула. — Говорят, ничего сделать нельзя. Усыпить вон предлагают.