— Ой, Михаил Алексеевич! Конечно помню! Здравствуйте, дорогой! А мы только вчера с Барсичкой про вас вспоминали, она у меня совсем тяжёлая стала, лежит, не летает, и живот…

— Зинаида Павловна, мне нужно на неё посмотреть. Роды могут быть со дня на день, и лучше, если я проверю состояние Ядер котят до того, как начнётся. Можно я зайду сейчас?

— Ой, ну конечно, заходите! Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира шестнадцать. Я чайник поставлю!

— Спасибо, буду через десять минут.

Я сбросил вызов и посмотрел на Ксюшу.

— Я уйду на полчаса, может, на час. Ты остаёшься за старшую.

Глаза за стёклами очков стали размером с чайные блюдца. Ксюша выпрямилась, расправила плечи и приняла выражение лица, которое, вероятно, должно было означать ответственность, а на деле больше напоминало выражение рядового, которому только что присвоили генерала.

— Справлюсь, Михаил Алексеевич! — клятвенно заверила она.

— Не сомневаюсь. Правило: ничего не трогать. Если придёт клиент — записываешь в журнал, говоришь, что доктор вернётся через полчаса. Клетки не открывать. Вольеры не открывать. Лекарства не давать. Если что-то загорится, зазвенит или заговорит — звони мне.

— Понятно!

— Повтори-ка.

— Ничего не трогать, записывать клиентов, звонить вам!

— Молодец.

Я взял медицинскую сумку и вышел. Навестить Барсичку уже точно подходил срок. Так что можно совместить полезное с полезным.

Зинаида Павловна открыла дверь в фартуке, из квартиры пахло кошачьим кормом и свежезаваренным чаем, и на пороге она выглядела точно так же, как в мой первый день: невысокая, сухонькая, в очках на цепочке и с выражением одновременно гостеприимным и тревожным.

— Это вам, — я протянул ей коробку конфет, большую, килограммовую, в нарядной бордовой обёртке с золотым бантом.

Купил по дороге в кондитерской на углу, потому что обещал себе ещё три недели назад и тянуть дальше было стыдно. Зинаида Павловна устроила моему Пет-пункту такую рекламу по сарафанному радио, что половина клиентов приходили со словами «нас Зинаида Павловна послала» — и за это одно ей по совести полагался памятник, а конфетный набор был самым скромным жестом, на который у меня хватило смелости.

— Ой, Михаил Алексеевич, ну зачем вы! — она прижала коробку к груди и порозовела от удовольствия. — Не надо было! Я же просто людям рассказала, что у нас тут хороший доктор появился, молодой, но толковый…

— Вот за это и конфеты. Проходить можно?

— Проходите, проходите, ботинки не снимайте, у меня пол холодный. Барсичка вон там, на коврике, не поднимается уже третий день. Я ей и корм «Нимбус» купила, как вы велели, и зефирки убрала, и фен в шкаф, но она всё равно лежит. Живот огромный, Михаил Алексеевич. Я боюсь.