Я к этому уже начинал привыкать — после активации фиксаторов его Ядро работало с перебоями, как мотор на обкатке, и периодически выбрасывало избыточную энергию через дыхательные каналы.
Снежинки были побочным продуктом, безвредным и даже забавным, если не считать того, что каждая из них несла реальный заряд криогенной энергии, пусть и слабый.
Эту конкретную снежинку я не увидел, зато услышал результат.
Из таза с саламандрой раздалось громкое, возмущённое шипение — короткое, злое, как плевок масла на раскалённую сковороду. Я открыл глаза.
Снежинка, по безупречной баллистической дуге перелетевшая через всю подсобку, лежала на поверхности воды в тазу. Вернее, уже не лежала — она испарялась, а вокруг неё расходились кольца ледяной ряби, и вода в этом месте помутнела от резкого перепада температур.
Саламандра стояла в тазу на всех четырёх лапах, шея вытянута, пасть приоткрыта, оба глаза выпучены и уставлены на Пуховика с выражением, которое не оставляло сомнений: это был акт войны.
Глава 9
Пуховик, со своей стороны, смотрел на саламандру с таким искренним, круглоглазым недоумением, будто понятия не имел, как снежинка оказалась в чужом тазу, хотя направление полёта и единственный в комнате источник снежинок не оставляли пространства для альтернативных версий.
«…ой… белая штука из носа улетела далеко… мокрая ящерка сердится… а почему?..»
— Спокой…
Я не успел договорить, потому что саламандра ответила.
Из её пасти вырвался столб горячего пара. До пламени она ещё не дозрела после вчерашнего дренажа, однако пар получился густой и обжигающий, как из носика чайника, который забыли выключить. Поток рванул через подсобку, и ровно половина его пришлась на кушетку, где лежал Пуховик.
Пуховик пискнул и инстинктивно выдал ответный залп — широкую, плотную волну холода вместо снежинки, от которой иней мгновенно выступил на краю кушетки, на стене за ней и на ближайшей полке стеллажа, где стояла банка с антисептиком.
Банка покрылась инеем и жалобно треснула.
Температура в подсобке, которая до этого держалась в районе некомфортной, но терпимой неопределённости, раскололась надвое.
Левая половина комнаты стремительно замерзала — по стене поползли ледяные узоры, и мой выдох повис белым облачком. Правая половина шла в обратную сторону: вода в тазу бурлила, от саламандры шёл жар, и обои над ней, и без того задумчиво отклеивавшиеся, вздулись окончательно.
А посередине, в полутора метрах, где сходились два фронта, образовалось нечто, что я бы назвал локальным атмосферным конфликтом. Горячий воздух от саламандры столкнулся с ледяным от барсёнка, и в месте столкновения повалил густой туман, из которого сыпался мелкий мокрый снег. В моей подсобке. В июне. В Питере, где и без того хватает проблем с погодой.