Раздельные стационары. Четвёртая зона из шести. Жизненная необходимость, никакой роскоши тут нет. Холод и жар в полутора метрах — это уже не содержание пациентов, это русская рулетка, и я только что на собственной шкуре убедился, что курок щёлкает чаще, чем хотелось бы.

Потом я почувствовал запах.

Горелое. Едкое, плотное, с той характерной химической горечью, от которой моментально сводит скулы. Запах, который за сорок лет работы рядом с огненными видами я научился узнавать раньше, чем видел дым. Раньше, чем слышал треск. До того, как мозг успевал сформулировать слово «пожар».

Я медленно обернулся к мойке.

Из кастрюльки с ядовито-зелёной ручкой поднимался тонкий серый дымок.

Это была каша. Моя каша в кастрюльке с ядовито-зелёной ручкой, которую я поставил на плитку, а потом отвлёкся на двух идиотов, устроивших в подсобке локальный ледниковый период с одновременным глобальным потеплением.

Я метнулся к мойке, выдернул шнур из розетки и снял кастрюльку с конфорки. Дно было чёрным. Овсянка, которая десять минут назад представляла собой вполне пристойную серую массу, превратилась в нечто, напоминающее содержимое вулканического кратера: сверху ещё условно съедобное, а под верхним слоем — спёкшаяся корка, от которой шёл тот самый едкий дымок и тот самый запах, из-за которого мой тренированный мозг чуть не запустил протокол эвакуации.

Я постоял над кастрюлькой, вдыхая аромат собственного завтрака, и подумал, что если бы кто-нибудь вёл хронику моей новой жизни, то сегодняшняя запись выглядела бы примерно так: «День третий. Обнаружил у пациента зачатки Сопряжения. Предотвратил стихийный конфликт между ледяным и огненным видами. Сжёг завтрак».

Выбрасывать было нельзя — другой еды не было, а магазин я сегодня уже посещал и повторять этот опыт не планировал. Я аккуратно соскрёб верхний слой, тот, который ещё не побывал в аду, в тарелку, а чёрное дно оставил кастрюльке на память.

Разложил всё в единственную тарелку, которую обнаружил в шкафу: белую, с трещиной и подозрительным пятном на донышке, которое я решил считать частью дизайна.

Каша выглядела так, как и должна выглядеть каша, сваренная на воде без соли и масла, а потом частично сожжённая по вине снежного барсёнка и огненной саламандры — серо, уныло, с тёмными вкраплениями горелого по краям и без малейшего намёка на то, что её стоит есть. Я сел, взял ложку и начал.

Первая ложка прошла тяжело. Морально тяжело, потому что вкус у овсянки на воде и без того был примерно такой же, как у размокшего картона, а с привкусом гари картон этот ещё и подкоптили.