Белый костюм — безупречный, будто только из химчистки. Шляпа с чёрной лентой сидела чуть съехав набок. Трость с серебряной волчьей головой.
Он вошёл, и приёмная, в которой минуту назад было тесно от двух человек и одного пухлежуя, мгновенно превратилась в сцену, на которой все остальные стали массовкой.
Амбал подхватил стул, поставил, и Золотарёв сел. Легко, привычно, закинув ногу на ногу. Положил трость поперёк колена, как в прошлый раз. Впервые при мне снял шляпу, обнажив гладко выбритый череп с загаром, который в питерском климате означал либо солярий, либо недавний отпуск где-нибудь, где люди его калибра отдыхают: Ницца, Монако, частный остров с вертолётной площадкой.
Обвёл взглядом приёмную. Задержал взгляд на Сане, который стоял у стены, инстинктивно запихнув пухлежуя глубже за пазуху. Потом на мне. И улыбнулся — широко, хищно.
— Доброе утро, лепила, — сказал он тем сытым, вальяжным голосом, каким разговаривают люди, чей завтрак стоит дороже чужой месячной зарплаты. — Где моё имущество?
Я стоял у стола. Халат застёгнут, руки чистые, лицо спокойное. Внутри всё было совсем неспокойно — сердце гулко колотилось, каждый удар отдавался в ушах. Снаружи этого никто не видел, поскольку тридцать лет хирургической практики учат одной вещи лучше всех остальных: если ты дрожишь внутри — дрожи сколько угодно, только руки должны быть неподвижны.
Я опустил глаза. Выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина из нормальной стала тяжёлой, а из тяжёлой — невыносимой.
— Вениамин Аристархович, — сказал я тихо, с интонацией, которую за сорок лет отработал до совершенства: голос врача, сообщающего родственникам плохие новости. — Мне очень жаль. Саламандра… умерла. Сегодня ночью.
Глава 19
Тишина стала другой. Из невыносимой — ледяной.
Улыбка сползла с лица Золотарёва. Не сразу, а послойно — сначала погасли глаза, потом разгладились морщинки у рта, потом губы сомкнулись, и то, что осталось, было уже не лицом человека, а маской. Гладкой, неподвижной, за которой происходила работа, о характере которой я мог только догадываться, и догадки мне не нравились.
— Повтори, — произнёс он.
— Саламандра умерла, — повторил я. — Ночью, около трёх часов. Ядро коллапсировало. Я пытался стабилизировать, но…
— Мой пет, — сказал Золотарёв медленно, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец, — за сто тысяч рублей. Сдох. В твоём полуподвале.
— Да.
Он замолчал. Постучал пальцем по набалдашнику трости — один раз, два, три. Потом перестал стучать, и это было хуже, чем стук, потому что когда Золотарёв замирал, значит, внутри у него что-то дозревало, и дозревшее обычно вылетало наружу с последствиями.