Я стоял посреди приёмной, застёгнутый на все пуговицы белого халата, выбритый, собранный, и ждал гостей. Под глазами наверняка залегли тени — ночь без сна в двадцать один год переносится легче, чем в шестьдесят, всё-таки не бесследно. Однако руки были спокойны, а голова работала ясно и чисто.

Чайник привычно завыл, и я как раз наливал кипяток, когда входная дверь распахнулась, и на пороге возник Саня.

Мокрый, растрёпанный, с Пухлежуем за пазухой. Тот высунул морду и облизал воздух, решив, видимо, что воздух нуждается в его слюне. Саня был бодр, сияющ и абсолютно невменяем от утреннего оптимизма, который у него работал как отдельный, автономный орган, не зависящий от обстоятельств.

— Привет, братик! — выпалил он с порога, стряхивая дождь с куртки прямо на мой вымытый пол. — Я тут подумал ночью…

— Уходи отсюда, — сказал я.

Он моргнул.

— В смысле?

Я поставил чайник, повернулся к нему, заговорил тихо, глядя в глаза, чтобы дошло с первого раза:

— Саня, послушай. Сейчас сюда приедут люди Золотарёва. Будет наезд. Серьёзный. Тебе здесь находиться нельзя. Ты на подпольных доставках, у тебя контрабандный пухлежуй за пазухой, и если они начнут копать, ты влетишь в такие проблемы, из которых я тебя не вытащу.

Я ожидал, что он побледнеет, подхватит пухлежуя и испарится. Саня всегда славился инстинктом самосохранения, который работал быстрее его мозга, и обычно это было к лучшему. Он был из тех людей, которые при виде опасности сначала убегают, а потом уже думают, стоило ли.

Только в этот раз он не побледнел.

Он посмотрел на меня, и что-то в его лице изменилось. Шутовство схлынуло, под ним проступило другое — упрямое, неудобное, от чего мне сделалось тревожно.

— Никуда я не пойду, — сказал он.

— Саня…

— Нет. Ты мне, конечно, можешь рассказывать про контрабанду и проблемы, Миха. Я их, знаешь, и без тебя навидался. А вот чего я не навидался — это как мой единственный друг стоит один против шкафов, пока я прячусь за углом и нюхаю пухлежуя. Этого не будет. Ты мой братик. Вместе со всем справимся.

Он произнёс это просто, без пафоса, как произносят вещи, которые давно решены и обсуждению не подлежат. Пухлежуй за пазухой булькнул, словно подтверждая.

Я открыл рот, чтобы возразить. Аргументов было штук двадцать, каждый весомее предыдущего. Только не успел, поскольку на крыльце загрохотали шаги.

Шагов было много — тяжёлых, уверенных, идущих в ритме, который я узнал бы из тысячи.

Дверь распахнулась во всю ширь.

Первым вошёл Клим. За ним — второй, вчерашний, безымянный, с шеей бультерьера. За ними, выждав ровно столько, сколько нужно для эффектного появления, переступил порог сам Вениамин Аристархович Золотарёв.